Продолжение поста «Чёрный мечник»5
Глава 2
Никитский монастырь стоял на взгорье, за речкой Трубеж, и отсюда, с противоположного берега, был виден целиком — белые стены, золотые маковки церквей, темные срубы келий. В утреннем тумане он казался кораблем, плывущим по молочному морю.
Мечник перешел мост — доски скользкие, перила шатаются — и остановился перед воротами. Здесь было тихо. Даже слишком тихо для монастыря, где к этому часу уже должны звонить к заутрене.
Он постучал. Никто не ответил.
Постучал еще раз, сильнее. И еще.
Наконец в калитке приоткрылось окошко, и оттуда выглянул молодой послушник с испуганными глазами.
— Чего надо? — спросил он сиплым шепотом.
— К игумену. По делу.
— Игумен занят. Приходи завтра.
Калитка начала закрываться. Мечник сунул в щель сапог.
— Я сказал — по делу. От города. От воеводы.
Послушник замялся, глядя на сапог, на мечника, на черную рукоять меча, торчащую из-за плеча.
— От воеводы? — переспросил он с сомнением. — А чего ж один? И без грамоты?
— Грамота у меня здесь, — мечник постучал себя по лбу. — Пусти, парень. Не пожалеешь.
Послушник подумал еще немного и открыл.
Монастырский двор встретил мечника сыростью и запахом ладана, смешанным с чем-то еще. Чем-то гнилостным, тянущим с задворок, откуда доносилось встревоженное мычание коров.
— Скот дохнет? — спросил мечник, кивая в ту сторону.
Послушник перекрестился:
— Третью седмицу. Уж и попа отпевали, и святой водой кропили — все одно. Монах Агапий говорит, порча. А отец Никанор говорит, мор. А игумен…
— А игумен что говорит?
Послушник осекся, поняв, что разболтался с чужим человеком. Зашагал быстрее к настоятельскому корпусу.
Игумен оказался сухим стариком с жидкой седой бородой и глазами, которые смотрели так, будто видели человека насквозь. При появлении мечника он даже бровью не повел, только кивнул на лавку.
— Садись, странник. Давно тебя ждем.
Мечник не сел.
— Ждали? Откуда ж знали, что приду?
Игумен усмехнулся в бороду:
— У нас тут, мил человек, лес кругом. Вести по лесу быстро бегают. Быстрее, чем по дорогам. Садись, говорю. Ноги, поди, за день наездил.
Мечник сел. Игумен помолчал, разглядывая его, потом спросил неожиданно:
— Капюшон скинь.
— Чего?
— Шею покажи. Хочу посмотреть, что у тебя на затылке.
Мечник напрягся. Рука сама дернулась к клинку.
— Не дергайся, — игумен поднял сухую ладонь. — Я старый, мне помирать скоро. Мне знать надо, с кем говорю. Сними.
Они смотрели друг на друга долго, целую минуту. Потом мечник медленно стянул шапку, повернулся спиной открывая шею.
Там, чуть ниже затылка, темнела метка. Размером с детскую ладонь, она походила на старое пятно ожога, но приглядевшись, можно было различить рисунок — переплетенные корни, уходящие вглубь кожи, или, может быть, змеиные тела. В утреннем свете метка казалась черной, но по краям отливала багровым, будто под кожей все еще тлел огонь.
Игумен долго смотрел, потом перекрестился.
— Надень, Кромешник, простынешь.
Мечник натянул шапку, сел прямо.
— Откуда знал?
— Так я ж говорю — старый. Мне дед мой, царствие ему небесное, рассказывал. Как в год Великой Плоти, в семь тышь третьем, земля под городом разверзлась. Как люди в ту щель падали и не возвращались. Как крики из-под земли шли три дня и три ночи. А на четвертый день из леса вышел мальчик. Один-единственный, кто выжил. С меткой на затылке. Монахи его выходили, вырастили, а потом он ушел. И след простыл, до сего дня.
— Я не тот мальчик, — глухо сказал мечник.
— Знаю, да и не первый ты из меченых что я видел. Тот мальчик был бы стариком, под шестьдесят. Ты молод еще, но метка та же. Род, стало быть, один. Кровь или проклятие. — Игумен вздохнул. — Зачем пришел то?
— Летописи ваши посмотреть. Про тот год. Про то, что после было. Про жертвы.
— Воевода прислал?
— Сам пришел. Воевода платит за тварь в лесу. Но чтобы тварь найти, надо знать, что она такое.
Игумен кивнул, будто ожидал этого ответа.
— Сергий у нас летописью ведает. К нему ступай, он в книжной палате, за собором. Только… — старик замялся. — Ты это, странник. Ты с ним поаккуратней. Душа у него чистая. А ты… ты отмеченный. Не испорти ему душу.
Мечник встал.
— Я не порчу. Я убиваю. Это разные вещи.
И вышел, не прощаясь.
Книжная палата оказалась небольшой кельей, заставленной сундуками и полками. Пахло здесь кожей, воском и плесенью — старые книги пахнут плесенью всегда, сколько их ни проветривай.
Отец Сергий сидел за высоким аналоем при свете одинокой свечи и выводил что-то гусиным пером. При скрипе двери он поднял голову.
Мечник увидел молодого еще монаха, лет едва двадцать, с умными серыми глазами и рыжеватой бородкой, которая росла клочьями. Одет Сергий был бедно — подрясник штопаный, на ногах старые сапоги — но руки держал чистыми, и перо лежало в них уверенно, по-хозяйски.
— Человек от воеводы? — спросил Сергий, откладывая перо. — Мне игумен передал. Что знать хочешь?
— Год семь тысяч третий. Что у вас про него написано.
Сергий нахмурился:
— А зачем?
— Затем, что в лесу тварь. И тварь эта — не простая. Она старая. Очень старая.
Монах помолчал, потом встал, подошел к дальнему сундуку, откинул крышку. Долго рылся, перебирая тяжелые фолианты, наконец извлек книгу в кожаном переплете, потемневшем от времени до черноты.
— Это хроника Никитского монастыря. Писали ее разные люди, год за годом, вот, смотри.
Он раскрыл книгу на середине, провел пальцем по строкам.
В лето 7003-е от сотворения мира, месяца сентября в 15 день, бысть знамение страшно в земле нашей. Тряслася земля от вечера до утра, и падоша церкви и домы многи, и людие вскричаша в ужасе. А на утрие разверзеся земля близ града, у реки Трубеж, и явися пропасть велика, из нея же дым и смрад исхождаше. И слышаху из пропасти той гласы многие, стон и плач, яко от множества народа. И бе то три дни и три нощи.
Закончив читать монах взглянул в глаза мечника, — По всей святой Руси было что-то похожее, да и сопредельных землях у схизматиков и басурман тоже.
Знаю, дальше читай, — Раздалось из-под капюшона, — было везде, да не везде одинаково.
Сергий перевернул лист.
И повеле тогда князь местный, Иван Михайлович Заозерский, засыпати пропасть ту землею и камением. И делали то триста человек три седмицы. А как засыпали, поставили на том месте крест. Но крест тот на другую ночь почернел и покосился. А на третью — пропал вовсе. И с той поры начаша в лесах творитися дела нечистые.
— Кто пропадал? — спросил мечник.
— Все. Охотники, крестьяне, купцы. Поодиночке и группами. — Сергий перелистнул еще. — Вот запись 7028-го года: Того же лета, по сошествии Святого Духа, поидоша в лес по ягоды девять девок из сельца Медоварова. И не возвратишася. Искаша их три дня, обретоша токмо платки их, на сучьях разодранные, а на платках тех — кровь.
— Дальше.
— А дальше записи становятся реже. Потому что писать некому было. В 7041-м мор пришел. В 7049-м пожар. Монахи умирали, новые приходили, но старые книги берегли. Вот, последняя запись перед вашим приходом.
Сергий открыл конец книги.
Месяца октября в 20 день нынешнего 7055-го года. Ушел в лес отец Никодим, старец благочестивый, искать трав для братии. И не вернулся. А через три дня нашли его тело у монастырских ворот. Лежало ничком. Но страшно нам, братие. Страшно.
Мечник помолчал, потом кивнул:
— Спасибо, отче. Я пойду.
— Куда?
— В лес. Откуда этот старец не вернулся.
— Один? — Сергий встал, заслоняя дверь. — Не ходи один. Там… там сила. Я чувствую. Когда я ночью молюсь, я слышу, как земля дышит. Не так, как должно. Глубоко, тяжело. Будто там, внизу, лежит кто-то огромный и ждет.
— Я один хожу. Привык.
— Возьмите меня.
Мечник остановился, посмотрел на монаха внимательно. Тот не шутил.
— Ты зачем? Отпевать меня будешь, если сожрут?
— Я летописец, — Сергий выпрямился. — Мое дело — правду записывать. А правда сейчас — там, в лесу. Игумен меня благословил. Он сказал: Иди и смотри. Запиши все, что увидишь. Может, люди потом поймут, с чем живут рядом.
— Люди не поймут, — мечник покачал головой. — Люди слепые и глухие. Они даже мертвяков на улицах не замечают, пока те их за глотку не схватят.
— Значит, будем кричать громче.
Они смотрели друг на друга долго. Мечник видел: этот не отступит. И не потому, что храбрый — храбрости в нем было не больше, чем в любом другом, кто не нюхал настоящей битвы. А потому, что верит. Верит по-настоящему, до самого дна души. Такие люди опасны — они лезут туда, куда умный не сунется. И иногда выживают. Иногда.
Мечник извлек из сумы тяжелую серебряную монету и прокрутив между пальцами швырнул в лицо монаху, и тот дернувшись всем телом, но поймать её не сумел и она со звоном ударила Сергия в лоб.
— Медленный — хмыкнул мечник подобрав монету, — В лесу тебя съедят быстрее, чем ты отче наш прочтёшь. Сдохнешь. И по этому я иду один, когда вернусь расскажу и запишешь.
Сергий насупился как бирюк и тихо выдавил, — Тогда я пойду вслед за тобой и будь что будет.
Мечник хмыкнул вновь, — Сдохнешь, впрочем не на моей совести будет твоя душа, так что сборы короткие, еда на три дня, топор, огниво. И крест побольше. Только не думай, что он поможет. В лесу сейчас другая сила.
— Я знаю, — Сергий перекрестился. — Я затем и иду — посмотреть в глаза этой силе. И записать.
Получив благословение Игумена они вышли из монастыря в полдень. Но к удивлению Сергия, сначала направились в детинец. Мечник проверил коня, переговорил с воеводой, и лишь после этого нагруженные поклажей они устремились к выходу из города.
Туман к этому времени рассеялся, но небо осталось серым, низким, давящим. За рекой чернели крыши Чернограда, за ними — стена леса. Темная, неприветливая, она тянулась насколько хватало глаз — до самого горизонта, до края земли.
— Давно здесь стоите? — спросил мечник, останавливаясь возле врат.
— Монастырь? Три века уже как. А люди здесь всегда жили. Еще до крещения. Говорят, на этом месте капище было. Перуново или Велесово — теперь уж не узнать.
— Узнаем, — мечник поправил меч за спиной. — Скоро узнаем.
Они пошли дальше. Сергий нес котомку с припасами и топор, мечник — только оружие. За спиной остался город с его проблемами, с воеводой, с мертвяками на улицах. Впереди был лес.
Лес молчал.
Но мечник знал: это молчание — обманчивое. В лесу всегда кто-то есть. Всегда смотрит. Ждет.
Он чувствовал это спиной. Чувствовал так же ясно, как жжение Клейма, которое с утра не отпускало ни на миг.
— Далеко идти? — спросил Сергий, когда они миновали последние огороды и вступили под сень деревьев.
— Пока не найдем.
— А если не найдем?
— Оно само нас найдет, рано или поздно.
Сергий хотел спросить еще что-то, но передумал. Только перекрестился и пошел следом, стараясь ступать след в след.
Глава 3
Продолжение поста «Чёрный мечник» - Вторая глава.
Ответ на пост «Чёрный мечник» - Первая глава
Лес встретил их тишиной.
Не той тишиной, какая бывает в осеннем лесу, когда птицы уже улетели, а звери затаились перед зимой. Здесь было тихо так, будто сам воздух замер, боясь дышать. Даже шаги по прелой листве звучали глухо, будто земля нехотя принимала чужие следы.
Сергий оглянулся. Город скрылся за первым же поворотом тропы, и теперь со всех сторон были только деревья — старые ели с обвисшими лапами, голые березы, похожие на скелеты, осины, дрожащие последними листьями. Небо сквозь ветви казалось серой тканью, которую кто-то неаккуратно порвал на лоскуты.
— Давно вы охотой промышляете? — спросил Сергий, чтобы нарушить молчание.
— Давно.
— И много... тварей разных встречали?
— Много.
Сергий вздохнул. С этим человеком было трудно разговаривать. Слова из него приходилось вытягивать клещами, а ответы получались короткими, как удары плети. Но летописец в Сергии пересилил страх и обиду.
— А самую страшную какую помните? — не отставал он. — Ну, чтобы до сих пор в памяти стояла?
Мечник остановился. Так резко, что Сергий едва не налетел на него.
— Самую страшную, — повторил охотник, не оборачиваясь. — Я ее еще не встретил. Но чую — близко.
И пошел дальше.
Сергий перекрестился и зашагал следом.
Через час ходьбы лес начал меняться.
Сначала Сергий подумал, что ему мерещится. Деревья стали выше — намного выше, чем те, что росли у города. Их стволы в три обхвата тянулись к небу, а кроны смыкались так плотно, что даже серый свет едва пробивался сквозь них. Воздух сделался холоднее и влажнее, пахло прелью и еще чем-то — сладковатым, приторным, как от перестоявшихся грибов.
— Здесь не рубят, — сказал мечник, будто прочитав его мысли. — Вековой лес. Никто не приходит.
— А почему?
— Боятся.
Тропа, по которой они шли, давно исчезла. Мечник двигался уверенно, будто видел дорогу в этой тьме, а Сергий просто старался не отставать. Несколько раз ему казалось, что между стволами мелькает что-то — тень, или зверь, или просто игра света. Но когда он поворачивал голову, там никого не было.
— Отче, — неожиданно спросил мечник. — Ты в чудеса веришь?
Сергий опешил. За весь день охотник впервые обратился к нему сам.
— В чудеса? — переспросил он. — Как не верить? Господь наш Иисус Христос воду в вино превратил, слепых исцелил, мертвых воскресил...
— Я не про те чудеса. Я про другие. Про те, что от Бога не идут.
Сергий замолчал. Он понял, о чем речь.
— Всякое чудо — от Бога, — сказал он осторожно. — А если не от Бога — то не чудо, а бесовское наваждение. С ним бороться надо.
— А если наваждение сильнее тебя? Если оно как дождь или снег? Тоже бороться?
Мечник обернулся. В полумраке его лица было не разглядеть, только глаза блеснули странно — будто отразили свет, которого не было.
— Тогда, — ответил Сергий, — тогда надо понять. Понять и записать. Чтобы другие знали.
— Другим это не нужно, — мечник отвернулся. — Другим нужно, чтобы корова доилась и баба рожала. А то, что под землей шевелится... им лучше не знать.
— А вы? — Сергий вдруг осмелел. — Вы знаете. И живете с этим.
— Я не живу. Я существую.
И снова пошел вперед, оставляя Сергия наедине с его мыслями и страхами.
К вечеру они вышли к поляне.
Сергий сначала обрадовался — после лесного полумрака открытое пространство показалось спасением. Но радость длилась недолго.
Поляна была мертвой.
Трава здесь не росла — только серая плесень покрывала землю пятнами, будто лишайник на больной коже. В центре поляны торчал огромный валун, серый, с рыжими прожилками, и от него во все стороны тянулись глубокие борозды — будто кто-то тащил по земле тяжелые цепи. Или корни. Огромные корни, которые вросли в камень и пытались его утащить под землю.
— Твори Господи волю Свою, — прошептал Сергий и перекрестился.
Мечник подошел к валуну, провел рукой по бороздам.
— Свежие, — сказал он. — Недели две, не больше.
— Что это?
— Следы. Того, что здесь было.
— А что было?
Мечник не ответил. Он обошел валун кругом, остановился с другой стороны и долго смотрел на что-то, чего Сергий не видел.
— Иди сюда, — позвал он. — Только не кричи.
Сергий подошел.
За валуном, в небольшом углублении, лежало то, что когда-то было человеком. Теперь это был мешок с костями, обтянутый серой кожей. Одежда истлела так, что нельзя было разобрать ни цвета, ни покроя. Но лицо...
Лицо сохранилось. И смотрело прямо на них.
— Господи Иисусе... — выдохнул Сергий и отшатнулся.
Глаза мертвеца были открыты. И в них застыл такой ужас, какого Сергий не видел никогда — даже на образах Страшного суда. Рот распахнут в беззвучном крике, щеки ввалились, но главное — кожа на лбу была стерта до кости, и на белой кости кто-то выжег знак.
Мечник присел на корточки, разглядывая знак.
— Что это? — Сергий заглянул ему за спину. — Какой-то символ?
Мечник молча сдвинул ворот плаща, обнажая затылок. — Сравни.
Сергий взглянул на черное пятно на шее охотника, потом на выжженную кость на лбу мертвеца. — Они одинаковые...
— Похожи. Но не одинаковы, — Мечник провел пальцем по лбу мертвеца. — Мне жгли здесь, — он ткнул себя в шею, — чтобы связать с силой. Чтобы я был её проводником. А ему... — он поворошил обугленную плоть на лбу, — ему выжгли печать. Чтобы отметить жертву.
— Зачем?
— Чтобы я увидел. — Мечник встал, вытер руки о плащ. — Они знают, что я приду. Они оставили его здесь специально. Это послание: «Твой черед следующий».
Сергий похолодел. — Кто они?
— Те, кто сделал меня таким. И теперь они решили, что я слишком долго жил.
— Отец Никодим, — прошептал Сергий. — Это он. Старец, про которого я тебе читал. Господи, упокой душу раба Твоего...
— Не упокоится, — мечник присел на корточки, разглядывая знак. — Пока тот, кто это сделал, жив — не упокоится. Видишь? — он указал на грудь мертвеца. — Сердце вырезано. Аккуратно так, будто ножом. Жертва.
— Кому?
— Тому, кто под землей.
Мечник встал, вытер руки о плащ.
— Хоронить некогда. Да и не надо — земля здесь не примет. Пойдем дальше.
— Куда? — Сергий все еще не мог отвести взгляд от мертвых глаз.
— Туда, откуда он пришел. Или откуда его принесли. Следы должны быть.
— А ночь? Ночь скоро. В лесу ночью...
— В лесу ночью то же, что и днем. Только виднее, кто тут хозяин.
И мечник решительно направился в противоположный от валуна край поляны, туда, где деревья расступались, открывая узкий проход.
Сергий перекрестился еще раз, прочитал краткую молитву за упокой и, стараясь не смотреть на страшную находку, пошел следом.
Ночь настигла их в распадке между двумя холмами, где протекал ручей — узкий, мелкий, но с удивительно чистой водой. Мечник выбрал это место не случайно: с трех сторон склоны, с четвертой — ручей, значит, подойти незаметно трудно. Костер разжег маленький, почти без дыма, и велел Сергию сидеть тихо и не высовываться.
— А вы? — спросил Сергий, когда охотник собрался уходить в темноту.
— Осмотрюсь. Если услышишь шум — не выходи. Что бы ни случилось.
— Но...
— Сказал — не выходи.
И исчез между деревьями так бесшумно, будто его и не было.
Сергий остался один.
Костер потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на склоны оврага. Вода в ручье журчала однообразно, убаюкивающе. Где-то далеко ухнула сова. Обычные ночные звуки. Нормальные. Такие, как везде.
Но Сергий не мог отделаться от чувства, что за ним наблюдают.
Он оглядывался, вглядывался в темноту, но видел только стволы деревьев да редкие звезды, проглядывающие сквозь тучи. Никого. Ничего.
Тогда он достал из котомки маленькую тетрадку — свою, личную, не монастырскую летопись — и походную чернильницу со стилусом. Писать при свете костра было трудно, но он привык.
В лето 7055, месяца ноября в 8 день. Ушли мы с охотником в лес, что за Черноградом. Нашли тело отца Никодима, убитого неведомо как, со знаком на лбу. Охотник говорит — жертва. Кому? Тому, кто под землей. Он знает больше, чем говорит. Но молчит. Я записываю, что вижу. Ибо если не я, то кто?
Он спрятал тетрадку, когда ветки хрустнули совсем рядом. Рука метнулась к топору, но из темноты вышел мечник.
— Спи, — сказал он. — Я покараулю. Завтра тяжелый день.
— А вы? — спросил Сергий. — Вам тоже отдыхать надо.
— Я отдохну, когда дело сделаю. Спи, отче.
Сергий хотел возразить, но усталость взяла свое. Он завернулся в рясу, подложил под голову котомку и закрыл глаза.
Проснулся он от холода.
Костер почти погас, только угли тлели в золе. Мечника рядом не было. Сергий сел, огляделся — и замер.
На противоположном склоне оврага, среди деревьев, стояла девка.
Молодая, в белом платье, босая. Волосы светлые распущены по плечам. Стояла и смотрела прямо на него.
Сергий протер глаза. Девка не исчезла. Она улыбнулась и поманила пальцем.
— Эй... — позвал Сергий хрипло. — Эй, ты кто? Заблудилась?
Девка не ответила. Только поманила снова и шагнула ближе к ручью.
— Стой! — Сергий вскочил, забыв про страх. — Стой, там вода холодная, простудишься!
Он сделал шаг к ручью — и в этот момент чья-то рука мертвой хваткой сжала его плечо, останавливая.
— Не ходи, — голос мечника. — Это не девка.
Сергий рванулся, но хватка была железной.
— Пусти! Там же человек!
— Там не человек. Смотри.
Мечник поднял с земли головешку, раздул угли и швырнул горящую ветку через ручей.
Ветка упала рядом с девкой. И в свете пламени Сергий увидел.
У девки не было лица.
Точнее, лицо было, но не живое. Оно походило на маску, натянутую на пустоту. Глаза — две черные дыры. Рот — провал. И под платьем, которое колыхалось на несуществующем ветру, ничего не было. Только тьма.
Девка зашипела — не по-человечески, звериным шипением — и отшатнулась в темноту. Ветка погасла.
— Что это? — прошептал Сергий, чувствуя, как кровь отливает от лица.
— Навья, — мечник отпустил его плечо. — Дух умершей, которую не отпели. Или которую убили неправильно. Их здесь много. Они манят путников в болота, в овраги, в звериные норы. Ты бы пошел.
— Я... я думал, она живая...
— Затем и манят. — Мечник подошел к костру, подбросил веток, раздул пламя.
Сергий сел, обхватил плечи руками. Его трясло, хотя от костра уже шло тепло.
— Господи... Господи, прости меня, грешного... Я же поверил... Я же хотел спасти...
— Ты человек, — мечник говорил будто сам с собой. — Люди верят глазам. Потому и гибнут. В этом лесу глазам верить нельзя. Ни глазам, ни ушам. Только чутью. И вере. — Он помолчал. — Твоя вера тебя и спасла.
— Как? — не понял Сергий.
— Ты перекрестился, когда встал? Утром, после сна?
— Да... всегда крещусь, когда просыпаюсь...
— Вот. Поэтому она не смогла подойти близко. Твой крест ее жег. Ей пришлось манить издалека. А если бы ты подошел к воде...
Мечник не договорил, но Сергий и так понял.
Они сидели у костра до рассвета. Сергий молился шепотом, перебирая четки. Мечник молчал, глядя в огонь, и только под утро, когда небо начало светлеть, сказал:
— Запомни эту ночь, отче. Такие будут не последними. И чем дальше мы уйдем, тем страшнее станут.
— Я запомню, — ответил Сергий. — И запишу.
— Записывай. Может, и пригодится кому.
Утром они двинулись дальше.
Сергий чувствовал себя разбитым — ночь беспокойного сна давала о себе знать, но жаловаться было стыдно. Мечник шагал так же ровно, как вчера, будто и не бодрствовал всю ночь. Только под глазами залегли тени, да скулы заострились сильнее.
Лес вокруг становился все гуще, все темнее. Исчезли березы и осины — остались только ели да сосны, огромные, в два-три обхвата. Под ногами хлюпал мох — зеленый, бурый, даже какой-то красноватый, как запекшаяся кровь.
— Тут никогда не бывает солнца, — сказал Сергий, глядя вверх, где вместо неба была сплошная хвоя.
— Бывает. Но редко.
Они шли молча. Сергий думал о ночной навье, об отце Никодиме с его выжженным знаком, о том, что ждет их впереди. Мечник думал о своем, и лучше было не спрашивать о чем.
К полудню они вышли к болоту.
Оно лежало перед ними — огромное, насколько хватало глаз, покрытое ряской и редкими кочками. Над ним висел туман, густой, желтоватый, с запахом гнили. Торчали иссохшие деревья, похожие на скелеты, и что-то тяжело и редко плескалось в глубине.
— Дальше пути нет, — сказал Сергий. — Надо обходить.
— Нет, — мечник смотрел на болото не отрываясь. — Здесь.
— Что — здесь?
— Вход. Туда, под землю.
Он указал рукой. Сергий присмотрелся и увидел: в центре болота, там, где туман был гуще всего, из воды торчали верхушки огромных камней. Они стояли кругом, будто остатки древнего строения.
— Это же капище, — прошептал Сергий. — Языческое капище.
— Было. Теперь это гнездо.
— Чье?
Мечник повернулся к нему. В глазах охотника Сергий впервые увидел то, чего не замечал раньше — страх. Глубокий, древний, спрятанный на самом дне.
— Помнишь, ты спрашивал, что под землей? — тихо сказал мечник. — Сейчас увидишь.
Он снял с плеча меч, проверил, легко ли выходит из ножен. Потом посмотрел на Сергия.
— Дальше я пойду один. Ты жди здесь. Если до заката не вернусь — уходи. Бегом, не оглядываясь. Расскажешь в монастыре все, что видел. Пусть знают.
— Я с вами, — Сергий шагнул вперед, перекрывая путь к воде. — Писание гласит: не оставляй ближнего в беде. Если ты скончаешься там, во тьме, без покаяния… душа твоя погибнет. Я должен быть рядом, чтобы отчитать.
— Мне не нужно покаяние, отче. Мне нужно, чтобы кто-то рассказал людям, что здесь происходит.
— Это не тебе решать, а мне! — голос Сергия дрогнул, но он не отступил. — Я монах. Моя доля, стоять до конца. Если ты умрешь один, на мне будет грех попустительства.
Мечник посмотрел на него долго, потом тяжело вздохнул:
— Тогда слушай мою волю как приказ. Твой грех — остаться живым. Твой подвиг — не сгинуть здесь зря. Молись за мою душу здесь, на берегу. Там, внизу, твои молитвы не услышат.
Сергий хотел возразить, но мечник уже шагнул в болото.
Вода зашипела, коснувшись его сапог. Мечник скрипнул зубами, схватившись за затылок. Клеймо пульсировало жаром, выжигая путь. Вода перед ним расступилась. Не как в сказке, не до дна, но ровно настолько, чтобы можно было идти, не проваливаясь по пояс. Ряска сворачивалась, открывая черную торфяную жижу, и в ней виднелись ступени — грубо вытесанные из камня, уходящие вниз, прямо в толщу болота.
— Господи, спаси и сохрани... — прошептал Сергий и перекрестился.
Мечник сделал шаг, второй, третий. Вода позади него смыкалась, скрывая путь.
— Постойте! — крикнул Сергий. — Как вас хоть звать-то? Не все ж охотником кликать!
— Мечник... — голос его прозвучал глухо, будто из-под земли.
Мечник остановился, не оборачиваясь. — Имя это крюк, отче. Кто знает имя, тот может вытащить. А там, внизу, много тех, кто хочет дернуть меня чтобы убить.
— Но я должен знать! Для летописи!
— Для летописи, Мечник, у таких как я нет мирских имён. А для души... — он помолчал. — Если не вернусь, пусть умрёт вместе со мной.
Он едва договорил и шагнул вниз, в черноту, и исчез.
Сергий остался один на краю болота.
Туман сгущался. Из глубины, из-под земли, донесся глухой удар — тук. Потом еще один — тук. Потом еще.
Будто огромное сердце билось там, внизу.
Сергий сел на кочку, достал тетрадку и начал писать. Рука дрожала, но буквы ложились ровно, как учили в монастырской школе.
В лето 7055 ноября в 9 день. Пришли мы с охотником что Мечником прозывается к болоту, где древнее капище. И ушел он вниз, под землю, а мне велел ждать и записывать. И слышу я, как земля дышит. И стучит сердце под землей. И страшно мне, Господи, как никогда в жизни не было страшно. Но я останусь. Я дождусь. Я запишу все до конца. Ибо на то воля Твоя, или испытание, или...
Он не дописал.
Потому что из болота, из того самого места, куда ушел Мечник, донесся крик.
Короткий, страшный, обрывающийся.
А потом тишина.
И сердце под землей забилось чаще. Громче. Будто проснулось.