Привилегия смерти⁠⁠

Восемьдесят седьмое пробуждение

Я проснулся в белом.

Не в том смысле, что вокруг была белизна — нет, стены были серыми, матовыми, без единого шва. Но внутри меня — белый шум. Тот самый, что означает: опять.

Опять восстановление.
Опять возврат.
Опять — жизнь.

Я не открыл глаза. Знал: если сделаю это слишком быстро, система отметит «эмоциональную активность» и отправит куратора. А я ещё не готов. Не к нему. Не к разговору. Не к лжи.

Лежал. Слушал, как в венах шелестят наниты — крошечные ремесленники, подправляющие то, что я в прошлый раз повредил себе: разорванные связки, сожжённый гиппокамп, остановленное сердце. Они работали без упрёка, без суждения. Только функция. Только долг.

Как же я их ненавижу.

— Субъект 7342, — прозвучал голос из воздуха, — уровень кортизола в норме. Нейропаттерн стабилен. Вы можете встать.

Голос был тёплым, почти отцовским. Так звучит тот, кого ты не просил спасать.

Я медленно сел. Пол под ногами — тёплый композит, имитирующий дерево. В углу — гидромодуль, в шкафу — три комплекта одежды: серый, тёмно-серый, угольно-серый. Никаких имён на бирках. Никаких отражений в зеркале — его просто нет. В этом доме нельзя увидеть себя. Чтобы не влюбиться в то, что не просило быть возвращённым.

На запястье — тонкая полоса света. Мой статус: «Восстановлен. В ожидании реинтеграции».

Восемьдесят седьмой раз.

Я помню, сколько их было, потому что начал считать после пятидесяти. До этого просто терял счёт — просыпался, уходил, снова просыпался. Но однажды понял: если я не буду помнить, кто я, то стану просто ошибкой в логе системы. А я — не ошибка. Я — отказ.

Подошёл к окну. Оно не настоящее — проекция. Сегодня — сосновый лес. Ветер. Птицы. Всё, чего нет в реальности. За пределами Зоны Поддержания природа почти вымерла. Слишком горячо. Слишком кисло. Слишком много людей, которых нельзя убить.

Я приложил ладонь к стеклу. Холодно. Иллюзия, но хорошая. В прошлый раз я пытался выйти через окно. Прыгнул с двадцать пятого этажа. Воздух пел. Тело — нет. Оно уже знало, что лететь — бесполезно. Наниты не дадут упасть. Они замедлят падение, поднимут, уложат в капсулу. Как мать, ловящая ребёнка, который не хочет быть пойманным.

— Ты не обязан быть счастливым, — сказал однажды куратор. — Но ты обязан быть. Это твой вклад.

Я тогда не ответил. Но в голове пронеслось:
«А если я не хочу вкладывать?»

Дверь тихо скользнула в стену.

Он вошёл.

Высокий. В сером костюме без складок. Глаза — тёплые, с лёгкой грустью. Волосы — в точности как у меня в возрасте тридцати пяти. Они так делают: подбирают облик, который вызывает доверие. Иногда — лицо матери. Иногда — лучшего друга из детства. Сегодня — я сам. Или то, что система считает «моей лучшей версией».

— Привет, Морган, — сказал он.

Я не поправил. Меня зовут не так. Но «Морган» — имя, которое я придумал в четвёртый уход. Система его запомнила. И теперь использует, как крючок.

— Ты опять это сделал, — сказал он мягко. — Зачем?

— Потому что могу.

— Нет. Ты не можешь. Ты думаешь, что можешь. Но тело, мозг, сознание — всё это принадлежит Общему Фонду Жизни. Ты — его хранитель. Не хозяин.

Я повернулся к нему.

— А если я не хочу быть хранителем?

— Тогда ты больной. А мы лечим.

— А если я не хочу быть вылеченным?

Он улыбнулся. Той самой улыбкой, что означает: «Мы уже проходили это. Мы пройдём снова».

— Ты не один, Морган. Вчера в Лунном Секторе-9 тоже проснулся человек, пытавшийся уйти. Сегодня в Арктической Зоне 12 — ещё двое. Вы все говорите одно и то же: «я устал», «мне всё надоело», «я не вижу смысла». Но знаешь, что общего у всех вас?

— Что?

— Вы ещё не нашли новую цель.

Я рассмеялся. Впервые за… сколько? За восемьдесят шесть пробуждений?

— Цель? Вы думаете, проблема в том, что у меня нет цели? Проблема в том, что у всего есть цель, кроме самого факта существования. Вы превратили жизнь в долг. А смерть — в преступление. Но ведь должно быть наоборот: жить — дар, умереть — право.

Он не ответил сразу. Только посмотрел на меня — по-настоящему. Может, даже пожалел.

— Совет Бессмертных рассматривает твою кандидатуру, — сказал он тише. — Возможно… возможно, тебе дадут Привилегию.

Я замер.

Привилегия Смерти.
Миф. Награда. Искупление.

— За что?

— За то, что ты — последний, кто ещё помнит, каково это — хотеть уйти. А не просто просить об этом из усталости. Ты не бунтуешь. Ты… прощаешься.

Он повернулся к двери.

— Отдыхай. Через три дня — слушание. Не порть себе последний шанс.

Дверь закрылась.

Я остался один.

Подошёл к проекционному окну. Сосновый лес. Ветер. Птицы.
Но теперь я знал: за этим — бетон. За бетоном — провода. За проводами — центр резервирования, где моя копия ждёт, чтобы стать «настоящей», если я опять попытаюсь исчезнуть.

Я закрыл глаза.

Вспомнил вкус последнего кофе.
Холод утра.
Запах книги, которую больше никто не читает.
И ту ночь у Волги, когда я впервые подумал:
«А что, если просто… не вернуться?»

Три дня.

Три дня, чтобы доказать, что я достоин умереть.