Подъезд. (Часть 8)⁠⁠

Часть 1 Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5 Часть 6 Часть 7

Страшная зима исчезла в водостоках и в земле. Наступила весна, а за ней и лето. Мы продолжали жить одни в подъезде: я и дед Павел. Остальные квартиры оставались пустыми. Теперь они принадлежали детям тех, кто в них здравствовал еще полгода назад, но я крупно сомневался, что они захотят тут жить. И продавать или менять их тоже не спешили.

После последнего убийства, когда перегорели очередные лампочки, я не стал их вставлять. Мне было плевать на темноту, к тому же весной темнело поздно. Хотя и раньше, как я уже говорил, шорохи соседей никогда не доставляли мне неудобств, теперь я был просто поражен мертвой тишиной в подъезде. Даже находясь дома и слушая музыку (теперь-то я мог себе это позволить), я не переставал ощущать эту тяжесть. Подъезд стал каким-то жутко стерильным. И мне все меньше и меньше хотелось возвращаться домой.

Я подумывал перебраться к Людке — той самой, что когда-то мыла у нас полы. Я случайно столкнулся с ней на улице, и она пригласила меня на чашку чая. Я не мог удержаться — выложил ей всю эту историю, от начала до конца, присовокупив свои собственные догадки. Умолчал я лишь об одном: о странной связи теперешних событий с тем поздним вечером, когда мне было семь лет, и я поднимался по лестнице после наспех сочиненной Серегой истории. Поймите, мне нужно было с кем-то поделиться, даже рискуя прослыть психом. До Людки, конечно же, доходили слухи — такое не могло остаться незамеченным,— но я придал им реальный оттенок. После этого я остался у нее. И теперь захаживал к ней все чаще и чаще.

Примерно за неделю до окончательного переезда к ней, приуроченного к годовщине моего развода, в дверь моей квартиры постучали. Я поплелся открывать, недоумевая, кого там черт припер: стоял первый час ночи. Увидев на пороге деда Павла, я не очень-то удивился: меня больше озадачивало то, что он до сих пор этого не сделал. Мы, в те редкие моменты, когда сталкивались с ним нос к носу в подъезде, просто коротко приветствовали друг друга, ни словом не затрагивая цепь загадочных убийств трехмесячной давности. Теперь я видел его в дверном проеме, и мне стало нестерпимо его жаль. Выглядел он неважно, — видимо, случившееся подкосило его и без того не отличавшееся крепостью здоровье. И вот теперь ему предстоит остаться здесь одному. Когда еще этот проклятый подъезд заполнят новые жильцы? И доживет ли он до этого дня?

— Ты не спишь, Юрка?

— Нет, дед Павел. Заходи.

Он крякнул и выступил из темноты подъезда в мою освещенную прихожую. Тут я мог рассмотреть его получше. Меня поразил его вид в самое сердце — у меня создалось впечатление, что этот старик изведал на своем веку столько лишений, что мне со своей неудавшейся семейной жизнью и не снилось. Волосы у него стали совсем белыми, морщины больше походили на следы от лезвия бритвы — глубокие бескровные разрезы. В глазах, в самых уголках их, затаилась боль. Ее природу я не мог уяснить.

Он огляделся, и его взгляд упал на сумки в центре комнаты. Я собрал в них кое-какие вещи, не требующиеся повседневно, намереваясь перетащить их при пешем заходе (для мебели, разумеется, требовался грузовик, но пока я об этом еще не думал).

— Уезжаешь?

— Да, дед Павел. Уезжаю. Может, женюсь скоро.

Он слабо усмехнулся и кивнул головой.

— Я чувствовал.

— Ты проходи на кухню, дед Павел,— предложил я.— Я как раз собирался кофейку глотнуть. Будешь?

Он прошаркал до кухни и занял стул между обеденным столом и холодильником, забравшись как бы в нишу.

— Я уже не в том возрасте, Юрка, чтобы пить такие крепкие напитки.

— Ну, тогда чаю.

— Чаю? Пожалуй...

Я орудовал возле плиты, находясь к нему спиной, поэтому не видел, чем дед Павел сейчас занят. Я давал ему время освоиться и осмотреться: кажется, заглянул он ко мне надолго. Однако когда я повернулся, то застал его с отрешенным лицом, уставившегося в одну точку.

— Что, дед Павел, бессонница?— попытался пошутить я.

Он перевел на меня свой странный взгляд.

— Я уже давно плохо сплю. Заснуть получается только под утро, и просыпаюсь тоже утром.

— У меня такое бывает только после грандиозной пьянки.— Я вновь отвернулся, доставая из шкафчика кружки.— Только это уже следующее утро, как потом оказывается. А вообще проблем со сном у меня никогда не наблюдалось. Я, конечно, не знаю, что будет со мной с возрастом. Но, как я понимаю, мне до твоих лет не дотянуть, дед Павел.

Я насыпал себе две ложки кофе, а гостю плеснул заварки. Залил обе чашки кипятком.

— Тебе сколько сахара?

— Одной ложки хватит.

Я насыпал ему одну ложку, себе сыпанул три и начал перемешивать. Голос деда Павла, раздавшийся за спиной, был очень тих, как шелест осеннего листа об асфальт.

— Я бы тоже вряд ли дожил. Но мне было очень нужно. Очень нужно дождаться.

И вот тут я понял. И в эту секунду все сразу же стало ясным как день Божий. Как удавалось этому невидимому человеку играючи обводить всех вокруг пальца, миновать милицейские посты, засады, точно определять, когда в подъезде никого не будет. Господи, как же все просто, прямо до ужаса просто. Это мог сделать только человек, живущий в нашем подъезде. Я точно знаю, что я этого не совершал. Значит, это он. Это дед Павел.

Мне удалось не вздрогнуть, я умудрился даже не расплескать кофе, которое перемешивал. Скосив глаза, я заглянул в чуть выдвинутый столовый ящик, откуда выглядывала рукоятка кухонного ножа. Продолжая болтать в бокале ложкой, я другой рукой выдвинул ящик еще на несколько сантиметров, чтобы без затруднений схватить нож, если потребуется. Я не мог позволить себе ошибиться. И даже в тот момент, стоя спиной к убийце, несколько месяцев держащему наш подъезд в глубоком кошмаре, я не испытывал страха. Мой мозг не работал. Когда же я наконец обернулся, держа в руках обе чашки, мои глаза наткнулись всего лишь на дряхлого старца, немощного и безобидного.

Но сомнений не оставалось.

— А у тебя что, никого нет?— задал я вопрос только для того, чтобы не выдать своих чувств, поскольку пауза явно затянулась.

Он взял свой бокал слегка дрожащей рукой и отхлебнул немного горячего чая.

— Теперь нет. А раньше были дочь с внучкой.

— Куда же они делись?

— Умерли.— Он произнес это слово безо всякого выражения, и я поразился, застыв со своим кофе. Человек любую свою фразу подкрепляет какими-то чувствами, интонацией, я не знаю. Здесь все это отсутствовало напрочь. Либо дед Павел стал таким же стерильным, как наш подъезд, либо... Нет, он просто псих! — Они жили в той же квартире, что и я сейчас. Тут они и скончались.

— Вот дела,— выкатил я глаза.— Почему же я ничего об этом не знаю?

— Ну, ты многого не знаешь. И никто не подозревал ведь, что я ее отец. Я много лет работал на Севере, до самой пенсии. Потом занял эту квартиру, а соседи почему-то сочли, что я ее купил. Ну, я не стал их разубеждать.

— Соседи,— я невесело усмехнулся. Вроде бы дед Павел не собирался на меня нападать. Возможно, он правда пришел всего лишь поговорить, и даже не догадывается, что я его раскусил.— Я уж и забыл, как звучит это слово.

Он внезапно посмотрел на меня, и из его глаз ушла необъяснимая боль, уступив место внимательной серьезности.

— Ты их жалеешь?

— Ну...— Я малость растерялся. В то же время мой мозг включился в работу и стал лихорадочно обдумывать возможные ответы. Если это действительно сделал он, то, ответив утвердительно, я рискую навлечь праведный гнев на свою голову, а я никак не хотел устраивать побоище у себя дома, к тому же милиция меня не очень-то жалует. Мне больше подходило следующее: я переезжаю к Людке, оттуда анонимно звоню ментам и указываю на деда Павла. И пускай сами разбираются. Но с другой стороны, дав отрицательный ответ, я могу остаться не понятым, если не хуже. Или же он сразу догадается, что я пытаюсь крутить с ним. Его способности нельзя переоценить: все менты города гонялись за ним несколько месяцев, а он в это время жил буквально на месте преступления и в ус не дул. Короче, я выбрал золотую середину.— Я никогда не ставил перед собой такой вопрос. Но точно знаю одно: их судьбе не позавидуешь.

Дед Павел опустил голову. Я пил кофе, ожидая, когда же он уберется. Теперь я уже нисколько не сомневался, что это он. Но дед Павел вновь произнес:

— Не стоит тебе их жалеть. В этом подъезде жили плохие люди. По-настоящему плохие. Понимаешь, есть разбойники, которые грабят и убивают, но это не по-настоящему плохие люди. Они так делают, потому что такое уж у них ремесло. И любой разбойник ведь может раскаяться на кресте и получить прощение Господне. Но есть по-настоящему плохие люди. Те, кто радуется смерти ближнего. Те, кто наслаждаются мучениями заблудшей души. Таким людям уже никогда не войти в Царство Божие.

Я поставил чашку с кофе на стол и уставился на него. Это мне уже откровенно не нравилось. Он что, решил устроить тут пропаганду своего клуба? Пытается оправдаться? Или сам ищет оправдания? Но я еще отчетливо помнил Витьку-Митьку, подвешенного словно животное на бойне к перилам между четвертым и пятым этажами. Помнил реакцию его бабки, да, и не забывайте про мою собственную реакцию. Разве этому может быть оправдание?

Я заметил серебряный крестик, выглядывающий из расстегнутого ворота его рубахи. А может, он из этих сдвинутых? Кто стращает Божьим проклятьем и облекает себя ролью исполнителя Его воли. Все может быть.

— Я не знаю,— осторожно заметил я.— Я ведь тут недолго живу. Согласен, все они порядочные стервозы. Я в первый же день изведал это на своей шкуре — науськали на меня домоуправление.

— Их сила в сообщности.— Дед Павел словно и не слышал меня. Мне вдруг расхотелось звонить в милицию. Я понял, что сейчас мне откроется нечто страшное. Я не хотел его слушать, это точно, но я уже не мог его остановить. — Не так страшен один человек, радующийся беде другого. Не так страшны два друга, вершащие темные дела. Но когда их набирается с десяток, и у всех одна цель — желать смерти ближнему,— это трагедия.— Он помолчал, а потом добавил:— Это они убили мою дочь.

Я смотрел на него, и древний ужас заворочался в моей груди. Я подумал, не ослышался ли я. Он опять сказал это так. Без интонации. Он как будто объяснял мне: «мухи летают» или «дятел стучит по дереву». Я уже забыл про кофе, да и он про свой чай. Мы сидели друг напротив друга на кухне, в полпервого ночи, и дед Павел рассказывал мне, незнакомому человеку, свою историю:

— Мне как раз пришлось уехать, иначе я смог бы это предотвратить. Почему-то именно тогда я решил перебраться на Север — судьба порой играет нами, как листьями. Я сорок лет жил в этом городе, а отлучился в тот момент, когда мне просто необходимо было остаться. Но мой знакомый из Сургута написал мне, что если я все-таки хочу устроиться там на работу, мне лучше не медлить.

Моя дочь совсем недавно родила. Внучку назвали Катериной, в честь моей супруги — она умерла при родах. Отец у Катерины прожил лишь две недели после ее рождения, а потом он исчез навсегда, даже записки не оставил. Я приходил к дочери, помогал с малышкой, тем более что роды прошли очень тяжело, и дочка еле двигалась. Но вскоре пришло это письмо, и я решил ехать. Здесь я зарабатывал мало, а теперь, когда они остались без мужа и отца, я мог бы пересылать им деньги, все же зарплата там побольше. «Справишься?»— спросил я у нее. Она кивнула. К тому времени Катюшке шел четвертый месяц, да и дочка стала поправляться, приходить в себя. Вот я и решил быстро съездить туда и обратно, и все действительно могло закончиться хорошо, но именно тогда они и начали эту травлю.

Они пришли к ней и сказали, что настала ее очередь мыть полы в подъезде. Я так понимаю, они заранее все просчитали, и когда дочь ответила, что она не может этого сделать с грудным ребенком на руках, они написали заявление в ЖЭУ. Пришла мастер участка и пригрозила ей, что за отказ от мытья полов на нее наложат штраф. Что ей оставалось делать? Одной, еще не оклемавшейся, без мужа и денег? Она стала бегать по соседям, умоляя их вымыть за нее полы. Но они ей отказали. Все как один. И тогда она поняла, что ничего у нее не выйдет, они заставят ее плясать под свою дуду. После этого она уложила Катьку спать, налила ведро воды и вышла в подъезд.

Была зима тогда… Воздух в подъезде — что на улице, не очень отличался. Врач-то вообще запретил ей выходить из дома, только в магазин, если рядом никого не окажется. А здесь ей пришлось вымыть все пять этажей ледяного бетона.

На следующее утро она заболела. Больше от нервов, думаю, чем от холода. А я все задерживался, и дело-то плевое, но затянулось как нарочно на неделю дольше. Дочка не стала идти в больницу, потому что ожидала меня со дня на день. Катьку она все равно бы не донесла, а оставлять ее…

— Погоди!— перебил я его. Мысли о том, как я сообщу все свои открытия милиции, исчезли безвозвратно. Я вообще забыл обо всем на свете, впивая рассказ деда.— Она ведь могла вызвать «скорую». Она молодая мама с грудным ребенком, ей необходимо было вызвать «скорую»!

Дед Павел усмехнулся и взглянул на меня впервые за все время рассказа. Теперь в его глазах блестела какая-то по-настоящему отеческая нежность.

— Ты не понял, Юра,— мягко сказал он.— Это была их игра. От начала до конца. Почему-то они выбрали именно ее. Я долго размышлял над этим, но так ничего и не понял. Разве что… Она была не из их круга. И этого они не могли ей простить. У нас никогда не было телефона. А соседи…

— Но она пыталась?! — вскричал я. — Она должна была пытаться!

Он вздохнул.

— Конечно, она пыталась. И, наверное, в другом подъезде ей бы помогли. А еще: она верила, что я вот-вот приеду и спасу ее… Когда ей стало совсем худо, она попыталась в последний раз. Она упала в подъезде, лишилась сознания, и пролежала на ступенях Бог знает сколько времени. И никто, никто не вышел ей на помощь. Все затаились в квартирах и радовались. Потом рев Катюшки привел ее в себя. Она вернулась назад, ведь нужно было кормить малышку. Все это я узнал из письма, которое она мне оставила, потому что той же ночью моя дочь умерла. Я думаю так: слишком быстро она угасла, болезнь не может убивать так быстро. Наверное, она сидела в ней с самых родов, а мытье полов ее вызволило. И я никого не виню в смерти моей дочки. Но вот Катюшка…

Ты пойми, я возвращаюсь к ним, а застаю ужасную картину. Моя дочь мертва. Внучка тоже. Крохотное тельце в кроватке, маленькое синенькое тельце. И хотя врач что-то говорил мне научными словами, я знал и без него: Катюшка кричала до тех пор, пока этот крик ее не убил. Она звала маму, потому что проголодалась и хотела есть, но мама уже не могла к ней подойти…

Одинокая капля скатилась с лица деда Павла и упала прямо в бокал с чаем. «Плюм»— раздался звук. Он посмотрел на меня.

— Ты ведь знаешь, как кричат дети. Они все меня убеждали, что никто не слышал ее крика: и врач, и следователь. Но я не верю. Они не могли не слышать. Они слышали, как она заходилась в крике, и это могло ведь продолжаться не один день. И что же они сделали? Ничего.

Я не знаю, сколько длилось наше молчание. Возможно, мы просидели так до самого утра, я утратил ощущение времени. Мы не смотрели друг на друга, и каждый из нас думал о своем. Я вспоминал про внутренние процессы. Внутренние процессы, которые заложены во всем, и которые ожидают лишь толчка. Я думал о нечеловеческих возможностях доведенных до крайности людей. Я размышлял о том, на что способен убитый горем старик, который сидел передо мной с дрожащими руками, беззубый, старый, одной ногой стоящий в могиле. Я думал о солидарности неодушевленных предметов с этими процессами, когда они вырываются из глубин сознания. Мне вновь явился подъездный паук из моего детства. Удивительно, но теперь я нашел ему объяснение, ключик мне предоставил дед Павел. Не было никакой тени. Это все мое воображение. Я просто создал паука. Не мысленно, а на самом деле. И вот теперь я предполагал, что мог создать этот человек. Я не мог его об этом спросить, да и хотел ли? Наверное, мне никогда этого не узнать.

— Они получили по заслугам,— прервал он молчание всего однажды, а вскоре поднялся и, не прощаясь, отправился домой.

А я продолжал сидеть за моим столом, не заботясь даже о незапертой входной двери. Мне нужно было о многом подумать. Но только не о прошлом. Прошлого нет, оно умерло вместе с ними, престарелыми жильцами нашего подъезда, по-настоящему плохими людьми, для которых не существует Божьего прощения. Нет, мои мысли непрерывным потоком устремлялись в будущее. Я хотел видеть картины. И вскоре я действительно увидел их.

КОНЕЦ.