Ответ на пост «Я и вымя»1
Читал, а к горлу подошла ностальгическая тошнота.
Лет 12-15 назад была у меня девушка, всё в ней было прекрасно, но были НО. Это кулинарные способности её мамы и её бабушки, но в 18 лет это не играло решающей роли. Я жил с мамой, ел вкусную домашнюю еду, любил девушку, все дела.
Повезла, значит, она меня в другой городишко, помогать бабуле на даче перенести туалет типа сортир из одного конца участка в другой.
Опустим историю, как я свалился в говны по колено, как заебался вусмерть на этой ёбанной даче, как заебали меня советами пожилые бабы этого семейства. Устал, испачкался, загрустил. Бывает.
После этого мы поехали домой к бабуле, достаточно модной и шустрой пенсионерке, отмыться, отдохнуть и поужинать. Тем более, по её словам, такую вкуснятину ты, зятёк, точно не ел. Интрига, да?
Значит, майонезный салатик, бутербродики с колбасками - прелюдия к главной интриге этого ужина была весьма съедобной. Ничего не предвещало беды.
Потом тёща в квадрате презентует красивое глубокое блюдо, снимает крышку, а там визуально плотные склизкие сияющие в свете ламп большие куски какой-то мокроты, плавающие в густой подливке цвета миринды(фанты для любителей). И веточка укропа, куда ж без неё.
Ладно, думаю, гуляш, может быть, соус с паприкой и куркумой, заем пюрешкой, быстро проглочу и не обижу повара, тёщу и любимую.
Первая аккуратная ложечка, маленький кусочек.
Это была обволакивающая весь рот блевотная пастообразная субстанция, проникающая в щели между зубов.
Мой рот отказывался её жевать, а там скорее пропускать сквозь зубы, измельчая и пюрируя для более легкого проглатывания. Горло кричало зубам: "Мама, я не хочу умирать. Нет, не жуй это, мы не будем это глотать!" Желудок ждал этого как Хиросима ядерную бомбу, надеялся, что всё это до него растворится где-то по дороге в пищеводе, и это избавит его от знакомства с неизведанным.
Время шло медленно, стрелки часов как будто замерли.
"Ну как, - спросила тёща, - нравится? Это сися."
"Какая такая сися?" - грустно спросил я.
"Как какая, коровья сися, вот даёшь, - засмеялась бабуля, - Вкусно ж?".
"Очень вкусно", - пряча рвотные позывы, сказал я со слезами на глазах.
Хуй там. Не гуляш.
Оставалась полная тарелка без маленького кусочка. Смеркалось.
Немного не про вымя, но впрочем про кулинарные предпочтения/капризы/сельскую кухню:
"Выезжая за ворота, я в который раз подивился тому, как Хелен считается и с моей привередливостью. Я органически не выносил жира, и она тщательно срезала его со всех кусков предназначенного для меня мяса. Это патологическое отвращение к жиру стократно усилилось, после того как я обосновался в Йоркшире — в тридцатых годах фермеры там словно бы только на нем и жили. Один старик, заметив мои вытаращенные глаза, когда он сел закусить жирнейшей жареной грудинкой, сообщил мне, что в жизни не ел постного мяса.— Люблю, чтобы жирок так и стекал по бороде! — усмехнулся он, до того смакуя слово «жирок», что мне стало еще противнее. Но в свои восемьдесят лет он был крепок и румян, так что ему такая диета явно вреда не приносила, как сотням и сотням подобных же любителей жирка. Конечно, рассуждал я, они трудятся от зари до зари, и он сгорает в их организме полностью, но меня эта грудинка живо уложила бы в могилу.
Последнее, впрочем, было чистейшей фантазией, как мне пришлось убедиться в один прекрасный день.
****
Фермер, чрезвычайно довольный, быстро обтер мне спину полотенцем, пока я наклонялся над ведром с теплой водой, а потом помог надеть рубашку.
— Прямо-таки чемпион, а? Чайку-то в дом попить зайдете?
На кухне миссис Хорнер поставила передо мной исходящую паром кружку и, ласково улыбаясь, спросила:
— Может, позавтракаете с моим муженьком? Ничто так не возбуждает аппетита, как трудный отел рано поутру, и я благодарно кивнул.
— Вы очень любезны. С большим удовольствием. После благополучного завершения трудных родов на душе всегда удивительно хорошо, и я с блаженным вздохом опустился в кресло, а старушка поставила передо мной масло и джем. Я прихлебывал чай, перебрасывался ленивыми замечаниями с фермером и не следил, что делает его жена. Внезапно пальцы ног у меня судорожно подогнулись: на тарелку передо мной легли два толстых ломтя чистого белого сала.
Съежившись в кресле, я увидел, что миссис Хорнер пилит ножом огромный кусище холодной вареной свинины, но свинины особой — сплошное сало без единого вкрапления мяса. Даже в шоковом состоянии я не мог не признать, что это был шедевр кулинарного искусства: сварено в самую меру, обжарено в золотистых хлебных крошках, водружено на сияющее белизной фаянсовое блюдо… но ведь это жир!!!
Старушка положила два таких же ломтя на тарелку мужа и выжидательно посмотрела на меня.
Положение было отчаянным: обидеть эту гостеприимную старую женщину я никак не хотел, но, с другой стороны, съесть то, чем она так радушно меня угощала, я тоже не мог!
Если бы они хоть были горячими, зажаренными до хруста, то кусочек-другой я, так уж и быть, проглотил бы, но холодные, но вареные, но липкие… нет! И какие огромные — не меньше, чем шесть дюймов на четыре, а толщина полдюйма! Полоска золотистых крошек по одному краю ситуации не спасала. Нет, не могу, немыслимо…
Миссис Хорнер села напротив меня. Седые волосы она убрала под высокий чепчик в цветочках и теперь, наклонив его набок, протянула руку и повернула блюдо чуть-чуть влево, чтобы глыба сала на нем смотрелась лучше. Потом она повернулась ко мне и улыбнулась такой доброй, такой гордой улыбкой!
В моей жизни выпадали минуты, когда, казалось бы, мне оставалось лишь сдаться на милость черной судьбы, как вдруг я обнаруживал в себе запас мужества и решимости, о котором и не подозревал. И вот, переведя дух, я схватил нож, вонзил вилку в ломоть и храбро отрезал кусочек. Но едва я поднес ко рту этот белый комок жира, по телу у меня пробежала дрожь и рука сама замерла в воздухе. Тут мой взгляд упал на миску с каким-то маринадом.
С лихорадочной торопливостью я вывалил себе на тарелку высокий холмик этой приправы. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что она включает поразительное разнообразие овощей и фруктов — ломтики лука, яблок, огурцов и еще всякой всячины выглядывали из-под коричневой пелены крепкого горчично-уксусного соуса. В единый миг я наложил на вилку с жиром сколько удалось подцепить маринада, отправил его в рот, подвигал челюстью и проглотил. Во всяком случае, начало положено, а ощутил я только вкус маринада.
— Отличная свининка! — заметил мистер Хорнер.
— Удивительная! — согласился я, судорожно прожевывая вторую порцию. — Просто удивительная!
— И мой индийский маринад вам тоже по вкусу пришелся! — Старушка так и сияла улыбкой. — Вон как вы на него набросились! — Она весело засмеялась.
Да-да! — Я поглядел на нее сквозь пелену слез. — Лучше мне редко доводилось пробовать.
Оглядываясь назад, я прихожу к выводу, что это был один из самых мужественных поступков в моей жизни. Я твердо шел к цели, то и дело зачерпывая еще маринада, старательно ни о чем не думая, упрямо отгоняя всякую мысль о том, что со мной происходит. Собственно, был только один опасный момент, когда маринад, на редкость острый и вовсе не предназначавшийся для того, чтобы его ели ложками, так обжег мне рот, что я поперхнулся и закашлялся. Но всему приходит конец. Последний героический глоток, щедро запитый чаем, — и моя тарелка опустела. Я выдержал!
И было ради чего. Старички нарадоваться не могли на мой аппетит. Мистер Хорнер хлопнул меня по плечу.
— До чего же приятно смотреть, как молодой парень уписывает завтрак за обе щеки! В молодости-то и я вот так же все сразу уминал, а теперь прыть не та стала. — Посмеиваясь, он продолжал жевать.
Его жена проводила меня до дверей.
— Так-то лучше, чем на словах хвалить! — Она оглянулась на стол и засмеялась. — Миску вы чуть не до дна вычерпали!
— Да, извините, миссис Хорнер, — сказал я сквозь слезы, стараясь игнорировать жжение в желудке, — но я просто не мог удержаться.
Вопреки моим ожиданиям я не скончался в страшных муках, однако неделю меня поташнивало — готов признать, что это было чистейшим самовнушением.
Но в любом случае с тех пор, сколько помню, я больше в жизни не съел ни кусочка жира. Мое былое отвращение переросло в маниакальную ненависть.