Осколок⁠⁠

Внук

Мне кажется, я никогда не верил в Деда Мороза. Не помню такого, чтобы сидел под ёлкой и ждал чуда. Помню другое: отец пьяный спит лицом в салате, мать плачет на кухне, за окном петарды... А дед сидит у телевизора, прямой, как будто на нём всё ещё гимнастёрка. На коленях у него старое одеяло, возле кресла — палка. Нога болела к перемене погоды, к морозу, к жаре, к жизни вообще.

— Санёк, ты где? — раздалось в трубке. Голос Кабана казался ещё ниже, будто он говорил из подвала. Кабан был удивительный человек: вроде бандит бандитом, а душа добрая. Когда надо было кого-то ломать, он всегда сперва спрашивал: «Может, по-хорошему поймёт?». И так искренне спрашивал, что даже смешно становилось. — Еду, — сказал я. — Ты уже час едешь. Какие пробки, Сань? Тут две улицы и один светофор. Ты к деду, что ли? Девятое сегодня... Ладно. Только быстро. У нас в шесть разговор с татарскими. Если ты опять со своими цветочками пропадёшь…

Я буркнул «буду», нажал отбой и сунул мобилу во внутренний карман кожаной куртки. С такой тяжёлой и дорогой трубой можно было в приличное место заходить без слов — все и так понимали статус. На дворе стоял 1993 год. Свобода лилась из всех щелей. Деньги тоже лились, только подставляй мешки. Вчерашние инженеры торговали турецкими куртками на рынке, директора заводов за ночь становились хозяевами всего, что строили сорок лет чужие руки. На заборах писали: «Братва решает». И братва действительно решала.

Мы были ОПГ. Звучало почти по-государственному. Нас было восемь пацанов: Кабан, Щука, Малой, Бес, Рыжий, Артист, Гвоздь и я — Санёк. Мне двадцать один. Из училища выгнали, месяц как из армии. Раньше взрослые говорили: учись, работай, не высовывайся. Теперь они сами стояли у ларьков, прятали глаза и спрашивали: «Ребят, а можно я завтра отдам?». Наступили наши времена.

Я купил у бабки возле перехода три гвоздики. — Ветерану? Живой ещё? Ну дай Бог, их мало осталось, — сказала она, выбирая цветы получше. Я хотел сказать что-нибудь грубое, но промолчал. Заплатил вдвое больше и пошёл к машине. Гвоздики пахли холодом и ржавой водой.

Дед

— Александр Сидорович, вот что я вам скажу, — хирург Михаил Терентьев закурил папиросу прямо в палате. Большой, как медведь, матерщинник от рождения, он третий раз собирал меня из того, что оставляла война. Палата была длинная и холодная. У окна лежал танкист без руки и всё просил у сестры письмо. Через койку стонал мальчишка из-под Рязани, так тонко зовя мать, что санитарки выходили в коридор.

— Осколки вытащили все, кроме одного, — сказал Миша. — Этот сидит глубоко. Достанем — без ноги останешься. Будешь сильно хромать. И контузия у тебя не для красоты. Так что всё. Навоевался. Я смотрел на трещину в потолке, похожую на реку. Где-то по этой реке шли наши. Без меня. — Не тебе решать, Миша. — А кому? Немцу? Я тебя списываю подчистую. Никакого фронта.

Мы брали блиндаж под серым небом. Земля была мокрая, тяжёлая. Помню, как лейтенант Кравцов поднялся первым и тут же упал обратно. Помню гранату — чёрная точка катится по глине и вдруг становится всем миром. Потом белый свет, кровь во рту и слова Терентьева: «Живой, гад? Ну и не вздумай помирать». Я выжил. И теперь мне говорили, что всё. — Я должен обратно. — Все должны, Саша, — устало потёр переносицу Миша. — Только обратно не все годятся. Эти слова оказались хуже осколка.

Внук

Дед жил на третьем этаже хрущёвки, где лифт не работал никогда. В подъезде пахло кошками и сыростью, на стене красовалось «Цой жив». Из-за соседней квартиры слышался парад по телевизору — в такие дни весь город делал вид, что помнит. Я нажал звонок. Дед открыл не сразу. Я слышал его шаги: шаг, стук палки, снова шаг. На нём был серый пиджак, белая рубашка и самые главные ордена. Он никогда не надевал всё сразу, говорил: «Не ёлка».

— Опоздал, — сказал он, взяв гвоздики. Посмотрел на меня, потом на ботинки. — Ты бы хоть грязь сбил. На кладбище идём. Я прошёл в ванную, намочил тряпку и начал тереть обувь. Злился. На то, что в машине ребята ждут, а я стою как школьник. — В армии научили молчать, когда стыдно? — спросил дед из коридора. — Мне не стыдно. — Пока нет. У тебя деньги появились, а глаза пропали. Раньше смотрел. Теперь высматриваешь.

В его комнате всё было как всегда: часы с боем, телевизор «Рубин», стопка фронтовых писем на столе. Дед надел фуражку, взял палку, и мы пошли. На улице пахло пылью и бензином, мимо проехала тонированная «девятка». Дед шёл очень медленно, каждый его шаг был как отдельное решение. Я подстраивался и бесился: — Не обязательно каждый год ходить. Они же всё равно мёртвые. — Мёртвым не надо. Нам надо, — отрезал он.

Дед

В сорок третьем я впервые понял, что тыл — это не отдых. Меня оставили при госпитале. Сначала я бесился, гремел палкой по коридорам, требовал фронт. Война здесь была другая: она стонала ночью и писала домой левой рукой, потому что правой больше не было. Пахла карболкой и мокрыми бинтами.

Однажды привезли курносого мальчишку. Он всё спрашивал: «Товарищ капитан, я обратно попаду?». Я сказал, что попадёт. А к утру он умер. После этого я перестал требовать фронт. Миша Терентьев, проходя мимо, обронил: «Ну что, дошло, что живым тоже служба есть?». Я понял не сразу. Война — это не только стрелять. Иногда это сидеть рядом с тем, кому страшно. Врать, что всё будет хорошо, потому что правду он и без тебя знает.

Внук

На кладбище было людно. У братской могилы фальшивил оркестр. Дед стоял ровно, будто перед ним был не памятник, а живые. Я смотрел на его профиль и вдруг подумал: он ведь когда-то был моложе меня. Бежал по грязи, падал, боялся. А я привык думать, что он родился сразу старым. — Здесь Кравцов, — сказал дед. — Лейтенант мой. — Тут же братская могила. Откуда знаешь? — Не знаю. Поэтому и прихожу. Он медленно и аккуратно положил гвоздики.

Когда мы возвращались, возле рынка подскочил Малой: «Саня, тебя Кабан ищет! Татарские приехали, движуха нехорошая». Увидев деда, он осёкся, поздоровался. Под строгим взглядом старика Малой разом стал лет на десять младше. Я кивнул пацанам, что еду. Дед только спросил: «Пообедаешь?». Я ответил, что не могу. Его тихое «Конечно» прозвучало хуже крика. Я сел в машину. Дед стоял у подъезда, опираясь на палку. Ветер шевелил его седые волосы. Он не махал рукой. Я завёл мотор. Кабан опять звонил.

Дед

После госпиталя я служил в комендатуре при станции. Её часто бомбили. Через неё шли эшелоны с ранеными и пополнением, люди жили как на краю печки: шагнёшь — сгоришь. Там я встретил Веру, телефонистку. Строгая, она не боялась моей палки: «Вы хромаете так, будто весь мир виноват». Я тогда впервые за долгое время засмеялся.

Вера стала моей женой, но умерла раньше, чем надо. Все умирают раньше времени, если любишь. Иногда думаю: не останься тот осколок в ноге, я бы лёг где-нибудь под Курском. Не было бы Веры, сына, внука Саньки. Выходит, жизнь иногда держится на железке, которую не смогли вытащить.

Внук

Стрелка была на заброшенной автобазе. Ржавые ворота, лужа с бензиновой плёнкой. Наши стояли напротив татарских. Разговор пошёл плохо: говорили тихо, но напряжение было такое, будто все кричат. Деньги, ларьки, доля. Один из татарских с узкими глазами бросил: «Вы слишком быстро растёте». Кабан усмехнулся: «Поливаем хорошо».

Воздух загустел. Потом всё случилось быстро. Кто-то дёрнулся. Сухой хлопок, ещё один. Люди бросились врассыпную. Меня ударило в бок так, будто пнули каблуком. Стало жарко и обидно. Я осел на землю под низким серым небом. Где-то рядом Кабан орал: «Саню в машину!». Я хотел сказать, что у меня ботинки опять грязные, но не смог.

Дед

В девяносто третьем мне было семьдесят три. Тело отняло почти всё, а память — ничего. Она только стала тяжелее. Я знал, чем занимается Санька. Понял, что это время такое: пришло голодное и сказало молодым — берите, если не боитесь. А они боялись бедности больше греха.

Он приходил каждый год девятого мая. Однажды принёс японский магнитофон музыку слушать. Я ответил, что слушаю тишину. Он обиделся. На войне было проще — враг перед тобой. А тут враг внутри твоего же внука. И не знаешь, чем его брать: приказом, ремнём или любовью. Любовью труднее всего. Она не сразу действует.

Внук

Очнулся я в больнице. Потолок, лампа, запах спирта и тупая боль, словно сверху поставили шкаф. Я попытался повернуться и застонал. — Лежи, — раздался голос деда. Он сидел рядом на стуле в сером пиджаке. Лицо серое, губы сухие. — Что врачи говорят? — прохрипел я. — Жить будешь. Кабан был, цветы принёс. Я выгнал. Хорошие люди не привозят друзей с дырками в животе. За стеной кто-то кашлял. Больница ночью походила на вокзал, где все ждут страшного поезда. — Ты знал? И чего молчал? — Надеялся, сам себя услышишь. Пока живой — получается.

Эти слова пробили меня сильнее пули. Я лежал и чувствовал, как поднимается что-то детское: словно разбил чашку и жду, что дед закричит. А он только смотрит. И от этого хуже. — Я плохой, дед. — Плохие так не спрашивают, — вздохнул он. Из-за трубок я не мог закрыть лицо руками. Просто лежал и плакал — тихо, зло и стыдно. Дед сделал вид, что не видит. Он всегда умел спасать, не унижая.

Дед

В госпитале я видел много плачущих мужчин. Человек плачет не когда слабый, а когда больше не может держать то, что носил один. Под утро Санька уснул. Лицо стало молодым, без этой наглой складки у рта и чужого времени в глазах. В шесть утра вышел усталый врач и сказал, что опасность миновала. Выкарабкается. Хорошее фронтовое слово. Я вернулся в палату, сел на стул. Стало очень тихо — как после тяжелого боя. Положил ладонь на одеяло возле его руки. — Ну вот. Теперь сам, — сказал я и закрыл глаза.

Внук

Когда я проснулся, деда не было. Увидев врача в дверях, я всё понял ещё до его слов. — Сердце. Мы пытались... Мне очень жаль. Я смотрел на пустой стул, палку у стены и аккуратно сложенный серый пиджак. Деда не стало ровно тогда, когда я перестал умирать. Он всю жизнь так делал: забирал себе самое тяжёлое.

На похоронах были все наши. Кабан стоял неловко, переминаясь с букетом, Малой плакал. Соседки шептались о фронтовике. На табличке значилось: «1920—1993». Между датами уместилась целая жизнь и один осколок, оставшийся внутри. Когда толпа разошлась, подошёл Кабан: — Татарские прислали людей. Надо поговорить. — Без меня, — я смотрел на свежую землю. — Я устал. Впервые я увидел, что огромный Кабан растерян. Он положил цветы и тихо сказал, что дед у меня был хороший. Затем ушёл.

Я остался один. В кармане настойчиво зазвонила мобила — моя прежняя жизнь требовала взять трубку. Я достал её, посмотрел на мигающий номер и выключил. Стало тихо. Слышно было лишь ветер в венках. Мои ботинки были в грязи. Дед бы отчитал. Я присел у могилы, зачерпнул мокрый снег с землёй и начал оттирать носки обуви. Швы в боку тянуло, дышать было больно, но я тёр, пока кожа не стала чёрной. — Прости, дед, — прошептал я, положив ладонь на холмик.

Я пошёл к выходу. Мобила оттягивала карман. Выбросить её в урну у ограды было бы слишком просто. Я оставил её как улику. Как напоминание. Пусть давит.

Мне кажется, я никогда не верил в Деда Мороза.

А в деда верил.

Просто понял это слишком поздно.