Обитель забытых вещей - 6⁠⁠

Это сказка о том, что повсюду есть тайны - даже среди потерянных и забытых.

11. Ваша записка в несколько строчек…

Вскоре Елочка познакомился со всеми обитателями шифоньера: и с носками, и с носовыми платочками, и с перчатками (крайне нервными и возбудимыми особами, почему-то очень гордившимися, что их делают не из простой, а из какой-то козловой кожи), с пионерскими галстуками, старыми ворчунами из давно прошедших времен, парой ремней и еще с какой-то, совсем уж не заслуживающей упоминания мелочью.
Настало время для нашего неофита исследовать другие помещения. Он робко шел по коридору вдоль множества дверей и вдруг увидел, как из одной из них вышел Терентий Ильич, смахивая слезу потертым рукавом клетчатой болотного цвета рубашки. «Что же там такое?» - подумал любопытный Елочка и вошел.
Ой, напрасно он это сделал! Неподготовленной носковой душе нечего делать в этой части обители забытых вещей, ведь тут, сразу в нескольких смежных комнатах запрятаны забытые открытки, письма и телеграммы. Тут все время стоит тихий, равномерный гул – это каждое послание тихо повторяет все, что в нем было написано. Больше ничто их не интересует, ведь единственная цель корреспонденции – донести информацию. И теперь, когда новости их уже давно не новости, а известия, что «Ниночка благополучно доехала в Камышин», а «У тети Поли на день рожденья подавали роскошную «Прагу» из «Астории» уже никому не нужны, несчастные письма, открытки, и даже телеграммы малость свихнулись. Впрочем, и у них есть свои фавориты.
Некоторые из них хранят на своих пожелтевших страницах следы слез – расплывшиеся чернила, взбугрившаяся бумага… Это значит, что когда-то они были дороги кому-то. И это выделяет их из прочей массы дежурных посланий. На некоторых из них наклеены редкой красоты марки – это тоже большая привилегия. Есть даже филателистические ценности. Одна открытка 1935 года так и заявляла, что из-за строчной буквы «ф» она имеет немалую ценность, и те растеряхи, что когда-то выбросили ее вместе со старыми бабушкиными очками, небось, изгрызли бы себе все локти, узнав ее подлинную стоимость.
Оглушенный Елочка, конечно, ничего этого не знал. По правде сказать, он как можно скорее удрал из этих комнат, которые старый черт высокопарно называл «Мое эпистолярное собрание», так и не узнав, отчего Терентий Ильич плакал. Но я-то знаю. И я вам расскажу. Все дело в том, что черти необыкновенно сентиментальны, и, как всякие сентиментальные люди, любят поиграть на тонких струнах своего сердца. Вот так и хозяин странного дома любил перечитать иногда особо занозистые письма, подумать о том, что все прошло, вздохнуть и пустить слезу умиления. Впрочем, чертом быть от этого он не переставал.

12. Таинственный туман

А, кстати, куда отправился Терентий Ильич после того, как вдоволь начитался любовных писем? А пошел он прямой походкой, нисколько не таясь, к маленькой, неприметной двери под лестницей на первом этаже. Дверь эта вела в подвал. А в подвале этом творилось странное. Если бы вы туда заглянули, вы бы не увидели ничего, что свойственно петербургским подвалам. Ни толстых вечно подтекающих труб вы бы не увидели. Ни бетонных перекрытий, проходя под которыми, приходится нагибать голову даже невысоким девчонкам и мальчишкам двенадцати лет. Ни земляного пола, по которому холодным сквозняком проносит струйки вековечной пыли. Ни даже крысы, нагло потирающей подусники и смотрящей на вас с важным видом хозяйки этих мест.
По правде сказать, вы бы ничего там не увидели. Потому что весь подвал заполнен удивительным, необыкновенным, таинственным туманом. То фиолетовый, то фисташковый, то голубой, то лососевый, туман этот мерцает искорками и клубится, нисколько не стремясь покинуть помещение.  И настроение этот туман рождает тревожное. С одной стороны, так и тянет вступить в него и изведать, что он несет. А с другой стороны, как-то зябко и, пожалуй, лучше держаться от него подальше.
Например, Терентий Ильич, открыв дверь и спустившись по четырнадцати ступенькам, в подвал входить совсем не собирался. Из пухлого кармана своей фуфайки он выудил изящный маленький пузырек (формой напоминающий флакон из-под старинных духов «Быть может») и протянул его горлышком в сторону тумана. Горлышко при этом издало какой-то свистящий манящий звук, и струйка разноцветного тумана потянулась к нему. Заполнив пузырек, Терентий Ильич закрыл его потертой пластмассовой крышечкой и бережно положил все в тот же пухлый карман.
Потом поднялся по лестнице, запер дверь и пошел, напевая в полный голос песню Энрике Иглесиаса: «Baby, you were right. But, baby, I was lonely» - отдавался эхом его приятный баритон в коридорах обители забытых вещей.