О том, кого и как порой призывают в армию
В четверг прибыло пополнение - двадцать только что принявших присягу солдат. Построив их на "взлетке", старшина роты задумчиво прохаживался вдоль строя, разглядывал лица вновь прибывших. На его собственном лице сошлась целая гамма эмоций от "за что мне это?" до "у меня не забалуешь!"
- Сержант! - позвал он меня. Скажи, сержант, почему у тебя двадцать рыл стоит посреди роты, а порядка в ней я так и не наблюдаю? - поинтересовался товарищ старший прапорщик и едва уловимо подмигнул. Дескать, займи солдат делом, но без перегибания палки, ага?
Через час я уже о многих кое-чего знал. Например, рядовой Кузькин явно был лидером среди новичков, но "сачковать" не пытался. А вот Сушков постоянно пытается отлынивать, надо будет "повоспитывать" аккуратненько. Среди всех несколько выделялся один солдат. Если остальные постоянно переговаривались, пусть в полголоса, то этот все время молчал. Работу выполнял прилежно, но несколько вяло, впрочем, особых энтузиастов уборки расположения роты я и так не наблюдал. Но - молчал.
На перекуре я отозвал Кузькина в сторонку и кивнул на молчуна, мол, что можешь про него сказать. Кузькин пожал плечами и сказал:
- Странный он. Почти не говорит, только на поверке его голос и слышим. И поет в строю еле слышно.
Вечером рота вернулась с работ и "деды" принялись знакомиться с молодым пополнением. Без рукоприкладства, но за вечер несколько раз "духи" принимали положение "упор лежа". Молчун отдувался вместе со всеми, но с каким-то равнодушным видом. В отличие от предыдущих "дедов" (которые за отсутствующий вид во время "дедушкиного воспитания" запросто могли отбуцкать ногами) нынешние не злобствовали без причины, да и я предупредил, чтобы в мое дежурство было без перегибов, иначе молчать не стану.
На утро командование роты распределяло новеньких по взводам и отделениям. Так я стал командиром Молчуна. Оказалось, что зовут его Рома и фамилия у него Ложников. В следующее мое дежурство по роте я попросил поставить со мной в наряд дневальным Молчуна. Наряд он нес исправно, только вот на тумбочке от него проку было мало, очень тихим был у него голос. Как ни старался я заставить его погромче крикнуть "Дежурный по роте на выход!", получалось неважно. Так выяснилось, что в наряд по роте Рома в общем-то не годен.
А через две недели случилось. Я снова стоял дежурным по роте и после отбоя отправился в канцелярию заполнять всякие бумажки и, если повезет, немного подремать. Из сладкой полудремы меня выдернул грохот сапог дневального и его полушепот-полуписк "Там это! Там это! Тащ сержант! Там это!"
Связав три брючных ремня воедино, Рома соорудил удавку, набросил на потолочную балку в туалете и в половине второго ночи одного декабрьского вторника повесился. Утром я сдал наряд и был арестован. Следователь упорно выбивал из меня признание в том, что я довел Рому до самоубийства. В средствах не стеснялся - и уговаривал, и угрожал, и отдавал на пару часов караульному взводу "поясните ему, что к чему". Через десять дней у меня уже почти не оставалось сил сопротивляться, еще немного и я бы сдался. Но вдруг в один из вечеров меня вместо допроса отвели в баню гарнизонного караула, при этом меня уже больше не пихали ногами и прикладами, а потом меня осмотрел фельдшер. Поцокал языком, буркнул себе под нос что-то вроде "фашисты", потом обрадовался, что "переломов вроде нет" и выглянув в коридор, кого-то позвал. Какой-то офицер (как потом выяснилось зам. командира роты гарнизонного караула по воспитательной работе) принес изъятые у меня вещи и пристально заглядывая в глаза начал меня убеждать, что никто меня не бил, никто надо мной не издевался, что если я все забуду и пообещаю не разглашать, что со мной было в последние дней десять, то меня просто отпустят в мою родную роту и все пойдет своим чередом. От таких предложений не отказываются, сказал он мне улыбаясь.
Как только я переступил порог роты, меня тут же попросили зайти в канцелярию. Там сидели командир роты, его зам по воспитательной работе и какая-то женщина. Это была мама Ромы Ложникова. Меня попросили присесть и послушать. Мама Ромы излагала все спокойно, хотя, конечно, голос у нее дрожал. Рому не должны были призывать в армию. У Ромы было какое-то психическое расстройство, из-за которого, в числе прочего, он был склонен к суициду. Впрочем, у него был такой "букет" нарушений психического здоровья, что призывать его на воинскую службу, даже в наш "пацифичный" стройбат, нельзя было ни в коем случае. Но призвали, сославшись на недобор. И вот итог.
С моим командиром роты я до сих пор поддерживаю связь. После моего дембеля он старался держать меня в курсе расследования по самоубийству рядового Ложникова, но дело, как я понимаю, просто спустили на тормозах, виновные наказаны не были, а у меня до сих пор периодически ноет правая почка на перемену погоды.