Менделеев и воздухоплавание⁠⁠

Будучи семи лет отроду, был одарен маминой подругой огромной Таблицей Периодической Системы Химических Элементов, в миру называемой по-простому Таблицей Менделеева. Висела она во всю стену коридора нашей квартиры. В правом углу её был портрет того самого Д. И. Менделеева. Засим моя судьба стать химиком была предрешена, а в трамвае или автобусе, будучи опрашиваем, на вопрос «Кем ты хочешь быть, мальчик?» отвечал не колеблясь: «Менделеевым».
Посему набредя сегодня вот на этот рассказ про Дмитрия Ивановича, не могу не поделиться.

Будучи обремененным 2 женами (одна — бывшая) и 6-ю детьми (из которых последним двум близнецам был 1 год), Дмитрий Менделеев (Д.М.), 53 лет отроду, 17-й ребенок у своих родителей, решил полетать на воздушном шаре, чтобы своими глазами увидеть полное солнечное затмение в 6.40 утра, 7 августа 1887 г. на просторах города Клина.

Для этого ему был дан «военный водородный аэростат», а попросту воздушный шар, а также «опытный аэронавт» Кованько (будущий генерал), «со всеми приборами и электрическою лампочкой» (редкость в то время) (Д. Менделеев. Воздушный полет).

Сделав загодя все расчеты, Д.М. решил прибыть за 15 минут до затмения на поле, где 15 часов надували шар, стремительно рассечь толпу — и, усевшись на табуретке в корзине, взмыть в 6.35 в обнимку с Кованько, чтобы через 5 минут, будучи в небе, увидеть своими глазами «солнечную корону»! Вокруг «темного диска луны»!

Шар был похож на «желтый бычачий пузырь» (Гиляровский). Стоял «желто-серый густой туман… Такую массу народа Клин… никогда не видел». Вокруг шара колдовали саперы. Какая-то дама требовала, чтобы ее взяли лететь» (А. Менделеева). Профессор летел на шаре первый раз. Он «сказал сыну то, что... казалось необходимым сказать в последнюю минуту». «Я едва стояла на ногах, мне было жутко».

Сделанный во Франции военный шар, со славным именем «Русский», отсырел, не надулся, как надо, и не взлетел. Д.М. выкинул из шара табуретку и мешки с песком, кроме двух (балласт), и заявил, что полетит один. На что поручик Кованько «ловко выскочил, еще несколько секунд, и шар стал плавно подыматься, унося Дмитрия Ивановича одного... Описать мой испуг невозможно. Ведь я же знала, что он летел первый раз в жизни и что обращаться с шаром он не может уметь… Началась моя агония»! (А. Менделеева).

Скорее, успеть к полному солнечному затмению! Оно длится только 2 минуты. Пробить нижний слой облаков! Вокруг туман! Д.И. вычерпывал горстями песок из мешка и бросал его за борт. Он увеличивал подъемную силу военного шара! А тот вращался, пробивая первый слой облаков, и, наконец, оказался в полной тишине, ни звука: над ним стоял высоко второй слой облаков, только перистых, и солнца не было.

Нет, было! «Кругом солнца… светлое кольцо чистого серебристого цвета». Внутри «черный круг луны». «Никаких лучей, сияний». «Никаких звезд… На этот обзор пошло примерно 15 сек.». И не менее 5 сек., чтобы достать приборы для измерений.

Но тут «я с ужасом увидел... что маленькое облако закрывает виденное… Скоро край... массивного облака заслонил... солнце, и я тотчас увидал, что мне больше уже не увидать «короны» и… наблюдать и мерять теперь было нечего». И еще — не узнать, была ли «тень луны… полосатою»! (здесь и ниже — Д. Менделеев).

Дмитрий Иванович впал в бессознательное состояние; «затмение должно было кончиться около 6 ч. 42 м., а моя первая заметка в записной книжке сделана в 6 ч. 55 м.», это «более 10 мин… Не помню, что я в течение их делал».

А потом решил подняться еще выше до 3-х верст (на 3+ км), ибо в «плотном драповом пальто» не было холодно, не было ветра, и он летел, как ангел, вращаясь и поднимаясь ввысь, между двух слоев облаков, внизу сплошных, мутно — белых, а над ним — перистых, с позолотой.

«Надо представить себя одного в полной... тишине. Ничто не шелохнется. Кругом веревки… а под ногами и наверху облака… в разнообразных формах… Эти формы были так привлекательны и так к себе звали»! Так звали! Наверх!

Но звал и даже кричал еще и клапан на шаре: веревки к нему запутались; не отворить, не выпустить газ, не спуститься к земле! «Я, недолго размышляя... полез вверх, хватаясь за веревки и за кольцо… Захватил с собою в кармане нож… Корзинка начала раскачиваться… Попробовал, могу ли без головокружения оставаться в висячем положении на воздухе…

Стал глядеть прямо вниз», корзина съехала вбок. Могу!

«За что-то цепляясь руками и ногами я стал влезать выше... приподнялся аршина на полтора» (больше метра); дергал, крутил веревку! Впереди —труднейшая доля пути», еще на 2 аршина вверх (1,5 м), к самому «отверстию шара», прямо над бездной! «Что бы произошло, если бы мне пришлось лезть дальше»?

Но веревка, прекрасная веревка – он что есть силы встряхивал ее! — распуталась вдруг сама, «плотная и гибкая», из шелка! «Крепкая, упругая и тонкая» — клапан был освобожден! Можно достичь земли!

Нет, еще нельзя! Два толстых вервия, в пуд весом, как змеи, развевались под шаром! Без них мягко не сядешь; а они запутались! Прелестный якорь — кошка, и еще — змея — «гидроп». Когда садишься, волочится по земле, сбивая шару его прыжки. Его нужно втащить в корзину и размотать!

Д.И. выудил гидроп (занял «все... пространство корзины»); «с узлами разобрался»; спустил гидроп за борт, пусть развевается, после чего решил сесть и закусить.

Уселся на мешок с песком и «сильно обрадовался, увидев булку и бутылочку с чаем, еще теперь чуть теплым». Спасибо друзьям! Закусывая, предался размышлениям: «Отчего науки не имеют достаточных средств для выполнения своих мирных целей? Отчего даже в мирное время все средства имеются для войны?». Дно корзины было глубоко, сбоку и снизу — камышовые прутья; сверху виделись веревки и внутренность шара, летящего в космос; «окружающего не видно».

«Сколько времени отдыхал и думал?» Не знаю! «Стоял ли я на месте или передвигался»? Не знаю! Но все же в «открытой… вольной среде», где «никто не мешал» думать, мысли его вернулись к спуску. Как сохранить «надлежащее присутствие духа»? Как остаться «не в клочках, как это бывает»? Ждать, когда шар сам по себе спустится или нет? Дождаться, когда развеются внизу облака?

Шар, между тем, все поднимался, вращаясь; в 8.00 достиг 3 ½ верст (ок. 4 км); в 7.20 «показался под облаками край земли», там были две реки; какие — неведомо. Сестра и Лутосня? Волга и Шоша? На карте «ничего подобного не было».

В 8.30 Д.И. решил спускаться сам, лишая шар силы. На высоте 2½ верст было слышно мычание коров. Еще ниже «мне кричат: «А куды тебе?». Отвечаю: «В Клин». В ответ: «Чаго?». Значит, «слова «Клин»… не знают… улетел от Клина далеко». Снова кричат: «Спущайся, свежая рыба есть»! Сбросил песок, перепрыгнул «болото, озеро и лес». В 9.10 был почти у земли, внизу бежал народ. Закричал одному, «с добродушнейшим лицом»: «Держи веревку и замотай»! Тот «успел захватить веревку, как только она коснулась земли... и закрепил за дерево»!

Так в 9.30 Д. И. мягко и нежно спустился с небес (был там 3 ч.) в земной рай. На «мягкую полянку» у копны с сеном, прямо к племяннику Салтыкова-Щедрина в село Спас-Угол, от Клина 90+ км. Мих. Евграфович там родился. Сбежалась толпа народа в 500 — 1000 чел. «Бывают… для воздухоплавателей встречи неприятные… Подумать могли, что шар как-нибудь участвовал в затмении. Однако, общее добродушие нашего народа давало ручательство за добрую встречу».

Да, люди были добрыми и «нисколько не боялись», ибо священник донес им, что затмение — «естественная... необходимость». «Летит комета, а на ней человек сидит», ну и что? Сам урядник «обскакал шар, чтобы не повредили». «Охранители аэростата» получили на водку и «увеличили праздничные чувства». А верховые тут же понеслись с депешей: «Он не убился!»

Дома его потеряли. «В Клин была прислана кем-то телеграмма: «Шар видели — Менделеева нет»... Страшное известие… скрыли от меня. Велосипедисты, локомотив, сам Кованько, сын (старший — авт.) — ездили по всем направлениям, отыскивая хоть какие-то следы» (А. Менделеева). Никого! И только на завтра дошла реляция: «Победа!».

«В Клину... жители сделали Дмитрию Ивановичу овацию… и хотели выпрячь лошадей и везти его городом на себе, но он не позволил.

По соседним деревням… бабы любили рассказывать, как «Митрий Иванович на пузыре летал и эту самую небу проломил, за это вот его химиком сделали» (Капустина — Губкина. Семейная хроника).

Кем он был? Мечтателем?«Это одно из примечательных приключений моей жизни». Любителем каждой минуты жизни? Из 2-х часов полета он сделал книгу в 80 стр.! Коллективистом? О, «если бы мой полет… послужил к возбуждению интереса метеорологических наблюдений»! И вселил бы «уверенность в том, что летать на аэростатах можно с удобством даже новичку»!

Мы так можем? Нам так нужно? С нескрываемым любопытством, с жаждой новых приключений, с аппетитом ко всему новому — полный вперед! Где угодно, в чем угодно, в том, что мы можем и умеем сами, вдумчиво управляя рисками. И с таким же хэппи-эндом, как у г-на Менделеева!

автор Д.э.н., проф. Яков Миркин