244

«Легкого пути»

«Легкого пути».  © Гектор Шульц


- «Легкого пути», - первый раз отец сказал эту фразу, когда я, нервно мусоля во рту палец, стоял в коридоре и ждал маму. На спине висел новенький ранец, который отец привез из командировки. Воротник новой, белой рубашки натирал взмокшую от волнения шею, а в карманах черных брюк слабо похрустывала одинокая конфета-«долгоиграйка».

Первое сентября. Первый поход в школу. Первый шаг в новую жизнь. Мало, кто помнит этот день. Я тоже многое не помню, но слова отца, который не смог пойти с нами, запомнил.


Поначалу я их не понял. Посчитал, что это стандартное пожелание удачи или что-то в таком духе. Голова была забита волнениями и тревогами: как меня примут в школе, какими будут одноклассники, хорошей ли будет учительница, получу ли я «двойку» в первый день. И весь путь прошел, как в тумане.

Я шел, спотыкаясь и смотря невидящим взглядом вдаль. Если бы мама не держала меня за руку, точно бы грохнулся и расквасил себе нос в этот знаменательный день. А дальше была торжественная линейка, худенькая девочка на плече старшеклассника, машущая большим бронзовым колокольчиком, галдящие коридоры школы и странные запахи, которые за ближайший год станут родными и почти незаметными.


Когда я вернулся домой и плюхнулся на диван, отец, чуть хромая, подошел ближе и спросил, как всё прошло. На удивление, я не смог вспомнить чего-то плохого. Наоборот, хорошее. Да, я спотыкался, но все-таки не упал, потому что мама держала за руку. Завел себе нового друга, с которым стоял рядом на линейке. Мишку. После начальных классов Мишка прославится, как невероятный хулиган, но на тот момент он, как и я, стоял и волновался, сжимая в руке простенький букет цветов. Я тогда сунул руку в карман и вытащил конфету, после чего, не задумываясь, протянул её Мишке. Тот радостно улыбнулся, зашуршал фантиком, а потом его глаза подернулись мечтательной поволокой и все тревоги отступили. Да, на меня до сих пор так действуют «долгоиграйки». Мой личный анти-стресс, который помог и Мишке.

Даже учительница мне понравилась. Она, хоть и выглядела строгой, улыбалась нам, потом рассказала о школе и о том, как мы будем учиться. Все это было подано в формате сказки, и через несколько минут после начала урока на лицах детворы заблестели улыбки.


- Значит, путь был легким, - загадочно ответил папа, когда я расслабился и даже рассмеялся, вспоминая утренние сборы в школу.

- Ага, - кивнул я и почему-то спросил, - а завтра так же легко будет?

- Конечно, - папа улыбнулся и взъерошил мне волосы. – Когда желаешь кому-то легкого пути, то он и будет легким. Главное верь в это и ни за что не разочаровывайся.


С того момента, если надвигалось что-то важное, отец постоянно желал мне «легкого пути». И это работало. Работало с контрольными, которых я боялся, как огня. Работало с школьными хулиганами и даже с девушками работало. Хотя первого свидания я боялся больше всего на свете.

- Легкого пути, Ромео, - хитро улыбнулся папа, обнимая маму. Они стояли в коридоре и смотрели на меня: разодетого по последней моде, с сияющим пробором и держащим в руках букет цветов. Я же смотрел в зеркало и то, что в нем видел, совершенно меня не радовало.

- Уши торчат, прыщ на лбу, зараза, вылез. От одеколона дышать трудно. Проборчик этот идиотский, - шипел я, как ядовитый аспид, в сотый раз переделывая прическу. Даже цветы поникли от моей неуверенности и, если бы не ваза с водой, точно бы засохли, так и не дождавшись свидания.

- Не разочаровывайся, - напомнил отец, продолжая улыбаться. Я вздохнул, кивнул, как приговоренный к казни, а потом переступил порог и, шатаясь, принялся спускаться по лестнице, оставив позади родителей и букет цветов.


Вернулся я поздно, с красными от смущения щеками и бьющимся в галопе сердцем. Отцу достаточно было одного взгляда, чтобы мой рот непроизвольно растянулся в улыбке.

- Значит, путь был легким, - снова констатировал он, а мне оставалось только кивнуть. Я дождался, когда отец уйдет в комнату, а потом закусил губу, все еще хранящую тепло первого поцелуя. Одеколон давно выветрился и теперь мне ноздри щекотал другой аромат. Аромат волнительной нежности. Что поделать, первая влюбленность редко забывается и всегда описывается только возвышенными фразочками.


И снова были контрольные, драки с хулиганами, свидания, которые по-прежнему вызывали волнение и неуверенность. И всегда, уходя, я слышал неизменную фразу, которая почему-то убирала тревоги и наполняла сердце спокойствием.

Вступительные экзамены в университет, зачеты, веселые пьянки с друзьями, выпуск, защита диплома. И «легкого пути» от отца, чьи волосы стали белыми, а лицо покрыли веселые морщинки.

В какой-то момент я понял, что значат эти простые слова. И неважно, куда ты идешь и что собираешься делать. Все оказалось так просто, но понимаешь эту простоту не сразу.


Легкого пути – это ровной дороги без ям и кочек, которые так и норовят заставить тебя споткнуться. Чистого неба над головой, чтобы не пришлось проклинать собственную забывчивость и оставленный дома зонт. И конечно, легких улыбок от всех, с кем тебя сведет судьба. Будь это строгая учительница, суровый преподаватель, девушка, от которой ты без ума, контрольная работа от которой зависит твоя будущая жизнь, или работодатель, к которому ты идешь на собеседование. Легкого пути – это пожелание отсутствия всего плохого, что может тебе встретиться. И в это пожелание нужно верить. Только тогда оно сработает. И только тогда ты начнешь желать другим «легкого пути».


Теперь я говорю эти слова жене, когда она уходит утром на работу, и сыну, который так же утром идет в школу. И они улыбаются, а тревоги и сомнения почти сразу исчезают, словно их и не было вовсе. Я знаю, что их путь будет легким, потому что они верят в эти слова, как в них верю я.


Пройдет еще много лет и когда-нибудь я сяду у изголовья кровати отца, улыбнусь ему и еще раз скажу спасибо за то, чему он меня научил. Настанет мой черед пожелать ему «легкого пути» и этот путь непременно будет легким. Без боли, глупых обид и сожалений. Над его головой раскинется бескрайная голубизна неба и солнце будет ласкать лицо теплыми лучами. Он пойдет по ровной дороге с улыбкой и в конце пути ему обязательно улыбнутся в ответ. Путь будет легким, потому что в это пожелание верят.

Дубликаты не найдены

Перейти в случайный пост
+6
Спасибо! Прочитал с удовольствием. В конце аж муражки побежали...
+2

грустно почему то

+2

Как всегда шикарно.

+1

@Lipotika, @alya130666, @WolfWhite, Гектор

раскрыть ветку 19
раскрыть ветку 18
раскрыть ветку 2
0
раскрыть ветку 14
+1

Спасибо! Очень красиво

0
Спасибо!
0

Странно, но я как то не могу вспомнить ничего вдохновляющего, что говорил мне батя.

Все было "на отьебись"

раскрыть ветку 1
0
Иди обниму
Похожие посты
99

«Я тоже человек»

«Я тоже человек».  © Гектор Шульц


В стерильной лаборатории царил приятный сумрак, а мерное гудение многочисленных компьютеров навевало дрёму. Но профессор Энтони Маршалл сосредоточенно всматривался в сияющий синим монитор и периодически отвлекался на большую чашку с кофе. Кофе был таким же черным, как кожа профессора и его глаза. Только волосы его были седыми. На дальней полке, рядом с книгами по медицине негромко работал старенький телевизор, по которому транслировались новости. Не слишком радостные.


За спиной профессора стоял металлический стол, на котором лежала белокурая девушка, к телу которой были подведены различные цветные проводки и один толстый кабель, присоединенный к голове. На экране еще одного монитора отображались жизненные показатели, включая кривую пульса и набор базовых данных, но грудь девушки не вздымалась, хотя выражение лица было расслабленным, а на губах витала легкая улыбка.


Профессор отвлекся от наблюдения, залпом допил кофе, а потом, вздохнув, нажал на большую зеленую кнопку. С минуту ничего не происходило. Только на экране поменялись некоторые данные, а затем грудь девушки слабо дернулась, словно через тело пропустили электрический ток. Профессор грустно улыбнулся и, достав из кармана чётки, сжал простой крестик пальцами и подошел ближе.

- Прости, милая. Я вынужден это сделать, - хрипло произнес он и, закашлявшись, прижал ладонь ко рту. Когда он опустил руку, на пол упало несколько кровавых сгустков. Профессор раздраженно растер их ногой, а потом нежно прикоснулся к плечу девушки другой рукой. На её щеках появился румянец, а сквозь сжатые губы со свистом вырывалось прерывистое дыхание. Профессор снова закашлялся и покачнулся на негнущихся ногах, вцепившись в прохладный металл стола. Он покачал головой, когда дыхание девушки выровнялось, а веки задрожали, и тихо повторил. – Прости. Я вынужден это сделать. Им нужно напоминание. Им нужна ты. И я надеюсь, что остались и другие…


*****


- Вот так диво, - хмыкнул Майлз Би, рассматривая вошедшую в офис бродяжку, одетую в грязное пальто. Майлз, подававший когда-то надежды боксер, а сейчас обычный сутенер, привык к таким посетителям. И мужчины, и женщины, грязные и очень грязные – каждый из них приходил к нему за работой. Кому-то он помогал, пока работника не ловила полиция, а кого-то гнал взашей, но сегодняшняя ночная гостья была странной. Это была молодая девушка и что самое удивительное – белокожая. С белыми волосами, хоть и сальными, и голубыми глазами. Таких девушек Майлз видел только в музее на картинах давно ушедших художников. Только они не воняли, как помойка, и не грызли от волнения ногти на руках. Впрочем, удивление быстро сошло на нет, когда Майлз вспомнил кто он такой. Он сложил мускулистые руки на груди и пренебрежительно улыбнулся, сверкнув идеально белыми зубами. – Ты адресом не ошиблась, детка?

- Простите, - хрипло извинилась девушка, переминаясь с ноги на ногу. – Я ищу работу.

- Её все ищут. А ты какая-то особенная, чтобы я дал тебе работу? Кто тебя вообще на меня навел? – спросил Майлз, закуривая душистую самокрутку. Когда девушка закашлялась от дыма, он ехидно поджал губы и закинул ноги на потрепанный стол.

- Никто. На улице услышала, - девушка даже говорила не так, как все, кого знал Майлз, но сутенер все еще подозрительно разглядывал незнакомку. – Красивые женщины говорили, что у Майлза Би лучше всего работать. Я не попрошу много, сэр. Мне бы только еды немного.

- Еды? Такса у меня стандартная. Восемьдесят процентов мои, двадцать – твои. На пожрать хватит. А ты готова здоровых парней обслуживать?

- Готова, - с заминкой ответила девушка, но Майлз уже все понял. Он картинно рассмеялся и покачал головой, после чего достал бумажник и вытащил из него зеленую купюру.

- Прости, детка, но ты мне не подходишь. У меня только шоколадные девочки работают, а ты слишком грязная, чтобы представлять мои интересы. Сечешь? Конечно, такое диво как ты можно искупать, нанять тебе доктора, чтобы он там все подправил, но потом все кости же перемоют и бизнес по херу пойдет. Не уверен я, что на такой специфичный товар найдется покупатель, детка. Держи полтинник. Купи себе жратвы. Это максимум, что я могу сделать. Тебе тут не место.

- Сэр, я готова на любую работу… - проглотив душащие её слезы, ответила девушка, заламывая худые руки.

- Нет, женщина. Не испытывай мое терпение и скажи спасибо за мою доброту, - раздул ноздри Майлз. Он поджал губы, когда девушка вздрогнула от его крика, а потом достал из ящика стола небольшой черный пакет и протянул ей. – Отнеси это Ли Ваню в пятый квартал. Скажи, что от меня. Может он тебе работу даст, а я рисковать своим бизнесом не хочу, детка. Извини. Вань всех под свое крыло берет и руки не распускает. Идеальный вариант для тебя.

- Спасибо, сэр, - вымученно улыбнулась девушка.

- Иди уже, - отмахнулся Майлз и, постучав костяшками по столу, добавил. – Если Вань не получит пакет, я твою белую задницу найду и сделаю из неё отбивную. Понятно?

- Да, сэр. Я все передам.

- Хорошая детка. Иди. У меня дела, - кивнул Майлз, доставая телефон. Он фыркнул, когда девушка закрыла за собой дверь, оставив еле заметные запахи немытого тела. – Вот так диво.


Майлз вдруг вспомнил своего чокнутого деда, который постоянно рассказывал ему странные истории о прошлом. Истории, как его и его сына, отца Майлза, отовсюду гнали взашей и не давали даже черствой корки на ужин. Вспомнил, как дед постоянно прятал в карман кусок хлеба, а когда умер, в его матрасе нашли целые залежи сухарей, до которых не успели добраться крысы.

- «Они говорили, что я не такой, как они», - любил он повторять, пряча хлеб в карман, пока никто не видит. – «Говорили, что черному среди них не место. Но я тоже человек».

- Не место… - прошептал Майлз и покачал головой.


*****


Худощавый Ли Вань задумчиво осмотрел странную посетительницу, которая принесла пакет от Майлза. Ли не нравилось работать с перекачанным сутенером, но его молодцы при первом же отказе сразу дали понять, что будет с бизнесом Ли Ваня. Он хмыкнул и слабо коснулся шрама на щеке, который напоминал растущий месяц. След от острой бритвы головорезов Майлза Би, которым когда-то он посмел отказать.


- Пакет принял, - с акцентом ответил Ли, бросая черный сверток в ящик стола. – Он заплатил тебе?

- Да, - тихо ответила белокожая девушка, переминаясь с ноги на ногу. – Еще он сказал, что вы можете дать мне работу.

- Хренов Майлз, мать его, Би, - еле слышно процедил Ли, сжав зубы. Он вздохнул и сплел тонкие пальцы, после чего упер в них подбородок и еще раз внимательно осмотрел девушку. – На улице работала когда-нибудь?

- Нет. Но я быстро учусь, - покачала та головой. – Я в курсе специфики этой работы, господин Ли.

- Какой я тебе господин? – фыркнул Ли, взъерошивая колючие седые волосы. – Проблема тут есть.

- Цвет моей кожи? – покраснела гостья и вздохнула, когда Ли Вань кивнул. – Это главная проблема, почему я стою перед вами. Никто не дает мне работы, господ… мистер Ли.

- На улицу тебя не выпустишь, - хмуро буркнул китаец, обдумывая варианты. Девушка закусила губу, понимая, что появился призрачный шанс. Шанс, которого не было уже давно. – Кто на тебя поведется, а? Тратить деньги на то, чтобы привести тебя в порядок, я тоже не хочу. Вложение может не окупиться. Да и легавые будут тобой интересоваться. Все тобой будут интересоваться. Откуда ты вообще такая взялась? Я думал, что все белые исчезли.

- Я не помню, мистер Ли, - слезы блеснули в её голубых глазах, но жесткий взгляд Ли Ваня по-прежнему остался жестким. – Помню, как очутилась на улице и все. Искала работу, пряталась, копалась в мусорных баках, чтобы найти хоть какую-нибудь еду.

- Проблема в том, что в мусорных баках ты хрен что найдешь, кроме заразы, - ответил китаец, доставая телефон. – Ладно. Есть у меня местечко на кухне. Не сахар, конечно, но выбора у тебя нет особо.

- Я согласна, мистер Ли, - радостно улыбнулась девушка, сжимая кулаки. – Все, что угодно.

- Будешь мыть противни от жира. Моя закусочная, что на первом этаже, крупнейшая в пятом квартале, - буднично бросил Ли Вань, сделав вид, что ничего не услышал. – Посетителей много, еды много, грязной посуды тоже много. «АнтиЖиром» я тебя обеспечу, перчатки тоже дам, хоть они не особо помогают. А, да… Оплата. Будешь получать, как младший подсобник для начала, ну и стандартный обед за мой счет. Если справишься, то подумаю о прибавке. Только хрен кто выдерживает первые сутки.

- Спасибо, мистер Ли. Спасибо большое, - китаец поморщился, когда девушка заплакала. Ли Вань не любил чужих слез. Если живешь в Городе, то слезам тут нет места. Это признак слабости, а слабые на улицах не задерживаются. Даже дети знают это и никогда не плачут.

- Перестань, - резко бросил он и поднялся из-за стола. – Если другие увидят твои слезы, то не поймут. Успокоилась? Тогда пойдем. Покажу твое рабочее место.


*****


Конечно, Ли пришлось трижды выходить к работникам, которые толпились у дверей на кухню, как только выдавалась свободная минута. На второй раз хозяин закусочной сорвал голос, но желающих посмотреть на диво – грустную белокожую девушку, меланхолично трущую жесткой губкой огромный противень – было хоть отбавляй. Дошло до того, что в главном зале не осталось ни одного официанта, а этого Ли Вань уже не мог стерпеть. Он всегда гордился своим авторитетом, гордился тем, что достаточно одного взгляда, чтобы усмирить даже буйную молодежь из торговых кварталов. Но сейчас его резкий голос попросту тонул в мерном рокоте работников, обсуждающих новенькую. Они умолкли и вернулись к своим обязанностям, когда Ли проклял их до пятидесятого колена, а потом снял со стены старинное ружье. Поговаривали, что оно настолько старое, что уже давно не стреляет, но желающих проверить это на своей шкуре почему-то не нашлось. Работники мигом испарились, когда увидели суровое лицо хозяина, который без тени сомнений был готов проверить работоспособность древнего оружия.

- Нечего пялиться! – рявкнул Ли, отпихивая грузную и неопрятную младшую повариху. – За работу, балбесы!

Он восстановил дыхание, бросил неприязненный взгляд в маленькое окошко на двери, в котором виднелась новенькая, после чего демонстративно уселся рядом на покосившийся стул и положил ружье на колени. Больше желающих посмотреть на диво не было.


Она зашла в его офис ближе к полуночи. Уставшая, с мешками под глазами, но Ли удивило другое. Она улыбалась. Улыбалась так, словно только что вытянула билет в лучшую жизнь. Китаец кивнул на стул, стоящий напротив его стола и, дождавшись, когда девушка сядет, подпер кулаком подбородок. Затем, немного подумав, вытащил из небольшого сейфа рядом пухлую пачку засаленных банкнот.

- Это тебе, - буркнул он и поморщился, когда губы девушки задрожали. – Прими душ, поспи в подсобке и уходи.

- Мистер Ли... Я… - она давилась слезами, но Ли Вань покачал головой и грустно улыбнулся.

- Я не могу сидеть всю твою смену возле двери на кухню, отгоняя любопытных. А любопытные всегда будут. Текучка большая, а их любопытство еще больше, - ответил он, стукнув кулаком по столу. – Без слез!

- Им нужно время, чтобы привыкнуть, мистер Ли, - робко всхлипнула девушка. – Потом они не будут обращать на меня внимания. Вообще.

- Будут, - вздохнул китаец. – Еще как, мать их, будут. Таких, как ты, не видели уже давно. Ты диво. И заноза в моей жопе. Как думаешь, сколько раз мне сегодня трахали мозг, что я взял на работу белую бабу?

- Много?

- Дохренища! – рыкнул Ли Вань, но затем, чуть успокоившись, пригладил волосы на голове и еще раз тяжело вздохнул. – Уже пошли сплетни. А оно мне надо? И так проблем хватает.

- Но я же справилась, - не сдавалась девушка. – Я терла ваши противни двенадцать часов без перерыва. И я никому не сказала, что мне было тяжело. Никому не показала руки, которые разъел «АнтиЖир». Я справилась, мистер Ли.

- Знаю, - Ли хмыкнул и потер седые виски. – Справилась. И ты молодец.

Она улыбнулась и в её глазах зажегся слабый свет надежды, несмотря на то, что лицо Ли Ваня было по-прежнему суровым. Он вытащил из пачки пять банкнот и подвинул их на край стола, после чего задумчиво посмотрел на девушку.

- Бери. Твоя плата за сегодня. Без слез, мать твою в Диюй! – она сдержала слезы и кивнула. – Так-то лучше. Пойди прими душ. В подвале найдешь подсобку. Там я одно время… а не важно! Там поспишь. Работать пока будешь ночью, а дальше видно будет, - Ли подумал еще немного и забрал одну купюру. – Пошлю кого-нибудь купить тебе одежду. В этой тебе работать нельзя. Еще сдохнет кто-нибудь от твоего запаха. Всё, иди давай.

- Спасибо, мистер Ли. Спасибо. Я справлюсь со всем! Вот увидите. Справлюсь. Я не подведу вас! - он видел, как она сдерживает радость. И слезы. Покачал головой, прошептал что-то на китайском и, дождавшись, когда девушка выйдет, откинулся в кресле и закурил.


Когда-то давно он, тогда еще наивный юнец, приехал в эту страну в поисках лучшей жизни вместе с семьей. Ли Вань вспомнил. Вспомнил всё. И поиски работы, и презрительные взгляды, которыми его награждали, когда он входил туда, куда ему не следовало. Вспомнил, как рылся на помойке, чтобы принести еды своим родителям. Они спали на автомобильной свалке, в ржавом кузове «Фольксвагена» без окон и дверей, пока их не выгнали. Вспомнил, как отец умер у него на руках, так и не дождавшись лучшей жизни. «Мы тоже люди» - сказал он, перед тем, как уйти. Тогда Ли Вань плакал последний раз. Мать сказала ему, что в этом Городе нет места слезам. И он вспомнил это. Вспомнил всё. Как он мог это забыть? На этот вопрос Ли не мог найти ответа.


*****


Она шла по улице, держа в руках влажный черный тубус. Шла медленно, отрешенно смотря вперед, где на горизонте виднелся небоскреб. Самое высокое в Городе здание. Шла, подставив лицо жалящим каплям дождя. Шла, слабо вздрагивая, когда холодный ветер проникал под пальто.

Прошла неделя, как она работала у Ли Ваня. Старый китаец думал, что ночью любопытных будет меньше, но это было не так. Ночью, пока хозяин спал в своей квартире, в закусочную сбегался разномастный сброд. И все хотели посмотреть на диво. На белую девушку, которая драила жесткой губкой огромные противни с застывшим жиром.

Она терпела это любопытство. Терпела насмешки, которые сыпались на неё, словно из Рога Изобилия. Терпела пинки и плевки, которые прилетали из ниоткуда. Терпела ради обещания, которое дала не только Ли Ваню, но и самой себе.


- Я справлюсь, - шептала она, вытирая щеку, на которой застыла слюна младшей поварихи Же Чи.

- Я справлюсь, - шептала она, стиснув зубы, когда её осыпали насмешками мальчишки и девчонки, приходившие за объедками.

- Я справлюсь, - шептала она, когда садилась в своей каморке на матрас и негнущимися пальцами принималась вылавливать мясо из небольшой порции лапши. Пальцы болели, кожа еще не полностью восстановилась после «АнтиЖира», но голод был сильнее.

- Я справлюсь, - шептала она, засыпая, подтянув худые коленки к груди и дрожа от холода.


- Я справлюсь. Я смогу, - говорила она себе под нос, когда шла к небоскребу Пикола. Шла, не обращая внимания на дождь, на взгляды прохожих, на их громкие и язвительные крики. Она шла вперед, потому что не могла больше терпеть все это. Шла, понимая, что это единственный шаг стать выше всех. Пусть и на миг. Но выше.


*****


Несмотря на дождь, на площади Пикола, у самого высокого здания в Городе, было многолюдно. Всюду сновали продавцы синтетической травки, кутались в теплые пальто менеджеры, стоя в очереди за горячим хот-догом, шумной стайкой носились дети, пиная друг другу старый футбольный мяч, нахохлившись, сидели на крытых скамейках старики, тихо обсуждая свои мысли с соседями или с собой. Никто из них не смотрел наверх. Ни на небо, по которому плыли тяжелые набухшие тучи. Ни на небоскреб, на одном из балконов которого замерла одинокая фигурка.


Фигурка тряслась от ужаса, высоты и холода, но продолжала стоять на самом краю, держа в руках кусок плотной бумаги. Одна против стихии и безразличных ко всему, кроме себя, людей внизу.


- Мам, смотри! – крикнула темнокожая девочка, потянув за рукав статную женщину в дорогом пальто, и указала пальцем наверх. – Та тётя прыгнуть хочет?

- Смотрите! Наверху кто-то стоит! – крики, сначала робкие и редкие, становились все громче и громче, и скоро вся площадь бурлила, словно единый организм. Сотни рук взметнулись к небоскребу и стоящей на балконе фигурке. Сотни глаз следили за каждым движением фигурки, но фигурка по-прежнему держала в руках лист бумаги, на котором что-то было написано.

- Прыгай! – кричали одни, весело смеясь.

- Сделай шаг! – кричали вторые.


Площадь всколыхнулась, когда в небе появился вертолет новостного канала. Он сделал круг над площадью, а затем замер напротив балкона. Люди, как по команде, повернулись к большому экрану, с которого разом исчезла назойливая реклама и появилась другая картинка. Белая девушка с голубыми глазами, стоящая на краю перед бездной и держащая в руках лист бумаги.

- Что там написано? – нахмурилась статная женщина, крепко держа за руку дочь. Она прищурилась, но картинка вдруг потеряла фокус. – Кто-нибудь может прочитать?

- Не. Какая-нибудь хрень о спасении животных, - пожал плечами замерзший торговец травкой, смотря на экран. – Эй, дебилы с телика! Сфокусируйте камеры!

- Я вижу, что там написано, - крикнула девочка, потянув руку матери. Та кивнула и, вздохнув, опустила глаза.

- Я тоже вижу, милая, - тихо ответила она. Площадь тоже замолчала. Даже шум вертолета будто стал тише. Утих и ветер. И дождь. Словно сама природа так же умолкла.


*****


Они пришли, как призраки. Выползли на искусственный свет щурясь и дрожа от страха. Не было никаких групп. Только одиночки. Грязные, напуганные. Со светлой кожей.

Тихо вскрикнула статная женщина, когда увидела их. Она притянула к себе дочь, которая улыбалась незнакомцам, и спряталась за спины других людей. Но они этого не заметили. Они шли к небоскребу, на балконе которого дрожала от холода одинокая фигурка. Такая же, как они. Она увидела их, а они все прибывали и прибывали на площадь. И все же их было куда меньше, чем других людей.

Они жались друг к другу, в надежде найти тепло, и находили его. А дождь, холодный и безразличный ко всему, смывал с них грязь, обнажая душу. Вертолет их тоже заметил и секунду спустя изображение тоже появилось на большом экране.


Замер на месте Майлз Би, сидя в своем офисе и пересчитывая наличку. Грустно покачал головой Ли Вань и, как обычно, прошептал что-то на китайском. И радостно улыбнулась фигурка на балконе, когда незнакомцы тоже подняли что-то над головой.

Один держал мокрую картонку, второй собственную грязную майку, а кто-то повторил надпись девушки с балкона на своем теле. И площадь зашумела. Тихо, осторожно. И так же осторожно двинулась к незнакомцам.

Те отпрянули на миг, сбились в кучу, озираясь, как затравленные собаки. Но все люди площади собрались вокруг них, однако никто не решался сделать первый шаг. Пока его не сделала девочка, освободившись от руки матери.

Она подошла к одной из них – измученной женщине, держащей в руках старенькую мокрую куклу и протянула ей шоколадку. Женщина взяла её осторожно, словно боясь очередных насмешек. Следом вышел менеджер в теплом пальто. Он прикоснулся к плечу испуганного мужчины и протянул ему горячий хот-дог. Площадь словно ждала этого сигнала и к дрожащим людям подошел каждый. Кто-то давал еду, кто-то одежду, кто-то деньги. Кто-то просто обнимал их, а кто-то пытался подбодрить.


А наверху, на балконе, все еще стояла худенькая девушка, держащая в руках бумагу, на которой было что-то написано. Камера вновь выхватила её, оператор сделал фокус на надписи, но каждый из тех, кто был внизу, знал, что там написано. Потому что, то же самое было написано на картоне, одежде и телах тех, кто пришел на площадь из темноты. Тех, кто пришел заявить об этом.


«Я ТОЖЕ ЧЕЛОВЕК».

Показать полностью
496

«Сына, ну как так-то»

«Сына, ну как так-то».  © Гектор Шульц


Мне пять. Беззаботное детство, где до работы, ипотеки и взрослых проблем еще очень далеко. Передо мной весь мир – безумный, открытый, меняющийся. А еще рядом Чарик - наш пес породы «ньюфаундленд», правда тогда их «водолазами» называли, но это неважно. Куда важнее трехлитровая банка черной икры, которую папа купил у браконьеров и поставил в холодильник в ожидании особенного повода. Банка тоже стоит рядом со мной и Чариком. И мы едим икру большой блестящей ложкой. Нет, не так. Мы её натурально жрём! Сначала я даю ложку Чарику, на морде которого застыло восторженно-философское выражение, а потом зачерпываю порцию и для себя. Так и сидим с Чариком посреди комнаты и жрём черную икру из банки. Ложку себе, ложку собачке. Сидим с Чариком, перемазанные в икре. Но довольные…

Я не слышу, как тихо скребется ключ в замочной скважине. Не слышу, как в коридор заходят родители, вернувшиеся с рынка. Усталые, ворчащие что-то по-доброму. Зато слышу мамин «Ох», а потом фразу, которую я буду слышать очень часто.

- Сына! Ну как так-то? – а я улыбаюсь и ем икру. Ложку себе, ложку Чарику. И банка рядом стоит. Почти пустая.


Мне семь. Передо мной мир – безумный, открытый, меняющийся. В глазах бегают чертики, в левой руке зажат баллон маминого лака для волос, а в правой отцовская зажигалка. Напротив, на белом бортике ванны, стоят в ряд зеленые пластмассовые солдатики, купленные год назад в Центральном универмаге. Это пленные, которых ждет показательная казнь за жестокости в отношении мирного населения. Чертики в глазах становятся больше, пока не превращаются в натуральных дьяволят, чиркает зажигалка и к сине-желтому пламени уже летит струя лака. Мгновение и она превращается в огненный бич, который хлещет по телам пленных. Солдатики корчатся и тают, как воск толстой свечки, которую мама зажигала сразу, как отключали свет. Солдатики молчат, но я-то все озвучиваю. И радостные вопли победителей, и предсмертные вопли проигравших. Дьяволята в глазах становятся больше, когда солдатики начинают стекать по бортику в ванну, наполняя спертый воздух запахом напалма.

Я не слышу, как открывается входная дверь. Не слышу голосов родителей. Я – генерал, руководящий наказанием врага. Слышу только знакомое «Ох» и мамину любимую фразу.

- Сына! Ну как так-то? – гаснут дьяволята в глазах, гаснет раскаленная зажигалка, и испуганно выпускает последнюю струю баллончик лака. Я слышу, как хлопает шкаф. Слышу шаги отца и слышу скрип кожаного ремня.


Мне девять. Передо мной мир – безумный, открытый, меняющийся. Щеки раскраснелись от мороза, варежки промокли и стали колом, как и ватные штаны. Левый ботинок улыбается отвисшей подошвой, а рука щупает протертую дыру на колене. Но я улыбаюсь, хватаю мокрую картонку и бегу со всех ног к друзьям, которые оккупировали ледяную горку. Мгновение и я несусь вниз с бешеной скоростью, задевая неровный лед левым ботинком и хохоча, когда подошва не выдерживает мук и отлетает в сторону. Запинка, и я подлетаю в воздух. Бьюсь коленом об лед, раздирая бедные штаны в хлам и не менее бедную коленку до крови. Но мне не больно, а в груди горит гордость, когда я слышу восхищенные крики друзей, обсуждающих мой умопомрачительный кульбит. Быстро темнеет и я спешу домой, когда слышу далекий мамин крик.

Я не вижу бледности на её лице, когда вваливаюсь с улицы в коридор и стаскиваю с себя промокшую одежду. Не вижу, как она хмурит брови, гадая, где взять денег на новые штаны и обувь. Только слышу знакомое «Ох» и её любимую фразу.

- Сына! Ну как так-то, а?

И вот я сижу рядом с батареей, грею красные замерзшие руки и смотрю в окно, где небо окрашивается в темно-синий, а снег блестит волшебными искрами под лунным светом. Я знаю, что отец обязательно накажет меня, может даже ремня даст за испорченную одежду, но я улыбаюсь. Друзья еще долго будут обсуждать мой полёт к звездам.


Мне четырнадцать. Передо мной мир – безумный, открытый, меняющийся. Мы сидим с друзьями под большим тутовником и наслаждаемся теплым летним вечером. На столе, врытом в землю, стоит наполовину пустая бутылка портвейна, вокруг неё, как рыцари, застыли стаканы, позаимствованные из дома. Лежит пачка дешевых сигарет, тоже полупустая. А над головами плывет уверенный и красивый голос Юрки, поющего на гитаре очередную песню о любви. Ко мне жмется Алка – девчонка из соседнего подъезда, которая всего за год из чумазой сорвиголовы превратилась в красавицу. Я обнимаю её и улыбаюсь. Улыбаюсь теплу, Юркиной песне, хмелю, который шумит в голове и заставляет в два раза быстрее биться сердце. И пусть мы еще днем гоняли мяч на пустыре, а после швырялись грязью в окна, как дети. Сейчас мы взрослые и мудрые. Взрослые, которые тут же превращаются в детей, когда из окон слышатся голоса наших мам.

Я тихо захожу домой, снимаю кеды, а потом испуганно смотрю на маму, которая стоит в коридоре и с улыбкой смотрит на меня. За её плечом стоит отец. Тоже улыбается. И от улыбок этих становится еще жарче, чем от Алкиных объятий. А всему виной запах. Терпкий запах «взрослого», ворвавшийся следом за мной в квартиру. Запах дешевых сигарет, портвейна и ядреных девичьих духов.

- Сына! Ну как так-то? – спрашивает мама и улыбается. Улыбаюсь и я. Жму плечами виновато, ужом прошмыгиваю в свою комнату и падаю на кровать с горящими от стыда щеками. Я не слышу тихих голосов родителей на кухне. Не слышу мощного, как рык бульдозера, храпа старика Чарика. Я сплю и в моих снах взрослый мир, кружащийся в разноцветных пьяных кляксах.


Мне двадцать два. Передо мной мир – безумный, манящий, меняющийся. Я стою в коридоре, держа в руках большую спортивную сумку с вещами и маленький пакетик с холодной курицей и бутербродами. У подъезда нервно сигналит такси, но я смотрю на родителей. Смотрю на маму, на лице которой нет улыбки. Только тревога и грусть. Но все-таки она улыбается, обнимает меня, охает по привычке и взъерошивает мои волосы.

- Ну как ты там-то, сына? – меняет она фразу. Но я слышу ту самую, которую слышу всегда. «Сына! Ну как так-то?».

Я не вижу ничего. Ни слез, ни грусти, ни тревог. Только машину такси, которая везет меня в новый мир. Меняющийся и безумный. По одной из открытых предо мной дорог.


Мне двадцать девять. Передо мной мир – маленький, уютный и тихий. Мой мир. Рядом сладко спит жена, а в кроватке чуть поодаль, мой сын. Иногда он что-то угукает, иногда кряхтит, как маленький дедок, а иногда сопит точь-в-точь, как его мама. Только я не сплю. Ворочаюсь, хмурю брови, задыхаюсь.

Встаю, беру сигареты и иду на кухню. На балкон. Чиркаю зажигалкой, выпускаю дым к черному небу и смотрю на пустые улицы, освещенные теплым светом фонарей. Курю и думаю. Вспоминаю свое детство. Родителей. Маму. А потом улыбаюсь, беру телефон и звоню ей. Она отвечает сразу, словно ждет моего звонка. И в её голосе улыбка. Добрая улыбка. С маленькой ноткой грусти.

- На рынок вот ходила, - говорит она, а я слушаю, - картошку купила, мяса отцу. А тут я на днях упала. Кладовку разбирала, на край стула встала, да и полетела вниз.

- Мам! Ну как так-то? – сержусь я, а она смеется.

- Да нормально все. Синяк небольшой и всего-то, - отвечает она. Она смеется радостно, как ребенок. А я улыбаюсь. Сдержанно. Как взрослый. – А ты там как?

- Нормально, - говорю я. И рассказываю ей обо всем в своей жизни. О первом слове сына, о трудностях на работе, о поездках на природу. Мама охает, иногда смеется, иногда молчит. Молчу и я.


Мне тридцать. Передо мной мир – маленький, уютный и тихий. Мой мир. Я стою на балконе и смотрю на другой мир – безумный, открытый, постоянно меняющийся. Меняющийся, как и я. Теперь пришел мой черед говорить маме ту самую фразу. Упала ли она со стула, когда разбирала кладовку, или прихватило ли у нее сердце после ссоры с соседкой. Теперь смеялась она, а я качал головой и говорил ту самую фразу.

- Ну как так-то, мам?

- Да все нормально, сына, - улыбалась она, заставляя и меня улыбаться.


Я звоню ей. Звоню всегда.

Мам? Почему ты молчишь? Мам… Ну как так-то?

Показать полностью
113

«Барон Пах»

«Барон Пах».  © Гектор Шульц


Ближе к вечеру я понял, что этим самым вечером меня ждет что-то особенное. Апокалипсис, пришествие легионов демонов, Страшный суд или что-нибудь похлеще. Жизнь, как частенько бывает, принялась тут же показывать знаки грядущего кошмара.

Сначала рабочий компьютер, на котором я готовил отчет для босса, страшно зарычал и вырубился. Лёне, сисадмину, удалось привести бедолагу в чувство через полчаса, наполненных моими жалобными стонами и литрами пота, покидающими организм Лёни, ибо Лёня, как и весь прогрессивный люд, хотел уйти с работы в пятницу вовремя.

Потом сканер в магазине отказался сканировать три банки холодного пива, сушеную рыбу, сделанную не иначе из пружин китайского матраса и обильно политую копченым ароматом, а также пачку сигарет. Кассир Гуля посмотрела на меня с сочувствием и покачала головой, когда в тишине раздался раздраженный зубной скрежет вашего покорного слуги.

- Не работает касса, Андрюша, - буркнула Гуля, убирая мои покупки в сторону. – Вообще не работает.

- Сука, - грустно буркнул я.

- Сука, - согласилась Гуля.


Пришлось идти в другой магазин, в километре от дома, стоять там в раздраженной и облитой бензином очереди, ругаться с полуглухими бабками, которые подкинули мне в корзинку пару банок дешевой кильки. Случайно, конечно.

Поэтому домой я вернулся в скверном настроении и с ноющим ощущением в сердце. Ну а когда в замочной скважине спустя пару часов заскрежетало, я понял, что опасения подтвердились. В прихожую вошла моя благоверная Валя, которая держала в руках странный шевелящийся сверток.


- Привет, родной, - я быстро чмокнул супругу в щеку и покосился на сверток. – А у меня для тебя сюрприз.

- А у этого сюрприза на лбу трех шестерок нет? А то я боюсь, что тебе впарили антихриста вместо нормального ребенка, - ответил я и вздрогнул, когда из свертка послышался тяжкий вздох усталого и озлобленного на весь мир существа.

- Чего? – Валя странно на меня посмотрела и поджала губы. – Переработался?

- Угу. Сегодня мне были знамения о пришествии в мир антихриста. Мир ебанулся и всем пиздец, - жена хрюкнула и, с трудом сдержав улыбку, размотала сверток. А я, увидев, что было в свертке, открыл от удивления рот.

- Знакомься, - усмехнулась она, наслаждаясь моим изумлением. – А я в душ.


Передо мной стояло странное существо. Оно тряслось и, скаля острые клычки, недобро на меня посматривало. Росту в нем было от силы сантиметров двадцать, с черно-подпалой шерстью и бешено дергающимся в разные стороны тонким хвостиком. Темные глаза существа лезли из орбит, как у Шварценеггера из фильма «Вспомнить все», а тоненькие лапки напряглись, чтобы в любой момент бросить в мою сторону сухое тельце. Нижняя челюсть чуть выдавалась вперед, из-за чего казалось, что существо повидало жизнь и не слишком радуется тому, что видело.


- Не врали знамения, - буркнул я, почесывая бороду и смотря на существо, которое что-то проворчало. Тонко и скрипуче. – Валь, оно трясется и кажись сейчас сдохнет.

- Не сдохнет, - тут же ответила жена, сквозь шум льющейся воды. – Просто тебя боится. Не пугай маленького.

- Кто, блядь, еще кого пугает, - кивнул я, боясь пошевелиться. – Что это за порода? Китайский карликовый сперматозоид? Сухопарый пиздотряс? Хуйолли?

- Сам ты хуйолли, - обиделась Валя, выходя в коридор в халате. – Это тойчик. Русский той, короче. Наташка с работы отдавала. У её дочки на животных аллергия прорезалась вроде, вот и кинула клич. А я как увидела эту малютку, так и влюбилась. Сразу подумала, чего это мы без животных живем. Так приходишь с работы, а собачка тебе радуется, хвостом виляет.

- Угу. А эта хочет убить, - скептично хмыкнул я. – Как его зовут?

- Не помню, - честно ответила жена. – Наташка говорила, что как-то вычурно. Собака породистая.

- Угу. Породистый пиздец из преисподней.

- О, а давай ты ему имя придумаешь, - хитро улыбнулась Валя. – Раз я принесла его в дом, то и ты поучаствуй.

- Любое имя? – хитро спросил я и, дождавшись кивка жены, распрямил плечи и посмотрел на существо. – Нарекаю тебя Бароном Пахом.

- Ты серьезно? – только и могла спросить Валя, когда к ней вернулась способность говорить. – Барон Пах?

- Ага, - существо заворчало и снова показало свои клычки, когда я наклонился, чтобы почесать его за ушком. Ну а когда мой палец оказался в непосредственной близости, противно завизжало и, трясясь, как клоун-эпилептик, ринулось в атаку. – Смотри. Натуральный Барон Пах.

- Я уже боюсь спрашивать о логике, согласно которой тебе явилось это имя, - ехидно улыбнулась Валя, когда я сунул укушенный палец в рот и со злобой посмотрел на трясущегося недомерка, источающего тьму и холод. Правда он моментально успокоился, когда жена взяла его на руки. Лишь слабо порыкивал, смотря в мою сторону.

- Ну, собаки обычно большие такие. Лобастые. Здоровенные лбы, - я с трудом пытался дать объяснение имени, которое само собой возникло в моей голове, чтобы это не выглядело слишком глупо. – А это… Какой это лоб. Так… лобок. Но собаку Лобком не назовешь же? А Пах звучит солидно.

- А Барон почему? – Валя прищурилась, обдумывая мои слова и поглаживая по головешке злобную бестию, чем напомнила мне каноничного злодея из кино.

- Породистый же, правильно?

- Ага.

- Бароны тоже породисты. Можно, конечно, Маркизом Пахом назвать, но это слишком уж педерастически. И вообще, - возмутился я. – Хватит меня пытать. Сама сказала, что я могу выбрать любое имя. Я выбрал Барон Пах. Точка.

- Ладно, ладно. Твою логику проще не понимать, а смириться с ней, - отмахнулась жена, опуская собаку на пол. – Пойдем, покормим нового жителя нашего дома. А завтра в магазин с утра сходим за чашками, игрушкам и прочим.

Я вздохнул и, пропустив трясущийся ужас, поплелся за Валей на кухню. Знамения не врали, и трясущийся пиздец на тонких лапках приперся в мою жизнь.


Следующим утром Барон Пах стал обладателем внушительной коллекции всякой разнообразной дребедени, ибо Валя на мелочи не разменивалась и первому питомцу купила все, что нужно и не нужно. Помимо металлической сдвоенной чашки, специального коврика и стандартного поводка с ошейником, Барон Пах получил во владение три мыши, сшитых из мешковины и набитых какими-то шуршащими травами, два резиновых мячика, которые тут же принялся гонять по квартире, врезаясь в стены, шкафы и косяки, и аляпистую курточку, мимо которой Валя, как и любая женщина, не смогла пройти мимо.


В этой курточке Барон Пах выглядел, как демоническая версия карликового Пеннивайза, так еще и позванивал мерзким дребезжащим звуком, когда бежал, ибо к курточке был пришит маленький бубенчик. Ночью я встал попить воды и чуть Богу душу не отдал, когда услышал в темноте клятый звон, а потом и рахитичное тельце увидел, бегущее ко мне. С первого же дня Барон Пах меня невзлюбил. Он спал только с Валей, а если я закидывал руку на подушку, тут же заходился в истерике и впивался в мою бедную плоть острыми клычками. За выходные я трижды сдерживал порыв, чтобы не схватить Барона Паха за хвост и не отправить в полет с балкона. Но мелкое зло было мелким и проворным. А тут еще и жена внимательно за мной наблюдала, чтобы я, не дай грех, не обидел «крохотульку». Если я просыпался ночью, то неизменно натыкался на скептичную рожу бестии, которая, выпятив нижнюю челюсть, внимательно за мной наблюдала, не забывая трястись и таращить глаза. Понятно, что в выходные супружеский долг исполнить не удалось, ибо Барон Пах решил, что я решил задушить Валю и, взлетев на кровать, впился клыками мне в ягодицу, что напрочь отбило все желание. А потом я и вовсе обиделся, когда Валя принялась сюсюкаться с мелким бесом, которого я рефлекторно пнул ногой, отправив в бреющий полет к батарее. Пришлось самостоятельно зализывать раны на заднице ваткой и одеколоном, и придумывать, как бы теперь предаться постельным забавам, чтобы новый член семьи чего-нибудь мне не откусил.


Так началась новая рабочая неделя. Валя сама вставала рано утром и вела Барона Паха на прогулку, дабы тот оросил розы бабы Зои своей ядовитой уриной. Вечером, после работы, Валя тоже с ним гуляла, а потом величаво лежала на кровати, прижимая ехидного прохиндея к груди, к которой я не мог прикоснуться, и смотрела сериалы.

В пятницу я снова взял себе стандартный набор менеджера среднего звена и предвкушал вечер в компании с женой и Бароном Пахом, как в дверь позвонили. По радостному голосу Вали и злобному ворчанию пса, я понял, кто посетил наш дом. Мама Вали, Тамара Васильевна. Моя теща.


С тещей я не дружил от слова «совсем». Я еще долго удивлялся, в кого же пошла Валя, ибо ни у её папы, меланхоличного инженера, ни у её мамы, заслуженного учителя с уклоном в православие, не было того, что было у моей жены. С Валей я мог часами ржать над тупыми шутками из тупых американских комедий, мы могли в три часа ночи встать и, проверив холодильник на наличие тухлых яиц, отправиться на балкон, чтобы с хохотом смотреть, как разбиваются яйца об асфальт, пугая молодежь, слушающую дебильный рэп с портативных колонок. Ну а когда Валя явилась на первое свидание в майке «Venom», я сразу захотел на ней жениться. Но раз есть добро, будет и худо.

Этим худо оказалась мама Вали, Тамара Васильевна. Заслуженный учитель русского языка и литературы, о чем она постоянно мне напоминала. О, я не забуду её лица, когда пришел знакомиться с Валиным семейством в рваных джинсах и моднейшей майке с логотипом «Коррозии металла». Отец Вали принял меня, как родного. Мы пообсуждали творчество «Квинов» и «Лед Цепеллин», прошлись по классике гранжа и панка, и поняли, что общий язык найден. Но с Тамарой Васильевной так не получилось. Я понятия не имел, о чем можно говорить с заслуженным учителем. Я давно уже позабыл классику литературы, фэнтези теща именовала «вульгарщиной», а от разговоров о религии, я начинал зевать. В итоге лишь горящие глаза Вали сумели растопить ледяное сердце Тамары Васильевны и она, нехотя, приняла меня. Однако не забывала ужалить каким-нибудь мудреным словом, или обстоятельно разнести в пух и прах мою работу.


- Здрасьте, мама, - кисло протянул я, выглядывая в коридор. Тамара Васильевна смерила меня прищуренным взглядом, поджала губки и демонстративно задрала нос, как Пьеро, узрев какахи Артемона. Валя, слабо улыбнувшись, тут же вцепилась в её руку и потащила на кухню, откуда секундой позже, раздался дикий визг моей тещи.

- Что это? – трясущийся палец Тамары Васильевны указывал на Барона Паха, который трясся от ярости, словно теща пытала пса Круциатусом.

- Собака наша, - радостно ответил я, подходя ближе. – Знакомьтесь, Барон Пах.

- Кто?

- Пах.

- Чем пах? Какой барон? – недоуменно протянула Тамара Васильевна, переводя взгляд на дочь. Та закатила глаза, шикнула на собаку, потом на меня и усадила испуганную мать на стул.

- Зовут его так. Барон Пах. Андрюшка его так назвал, - ответила жена.

- Я уже ничему не удивляюсь, - брезгливо протянула теща, наблюдая за потугами Барона Паха укусить её за шерстяной носок. – Агрессивная собака, Валечка. Зачем вам такая?

- Он просто еще не привык к тебе, - улыбнулась Валя и отправилась готовить чай.

- Да… Ну и вкус у моей дочери, - прошептала теща и сделала это так, чтобы услышали только мы с Бароном Пахом. Барон такого отношения к своей персоне не стерпел и презрев страх, ринулся на шерстяной носок, заставив тещу еще раз взвизгнуть. – Ай! Уберите от меня сию бестию! Изыди, крыса!

- Пах, фу! – скомандовал я, но пес уже повис на носке, который прокусить не мог и теперь трясся еще сильнее, болтаясь, как сушеная груша на ветке в ветреный день. Трясся от негодования, что Тамара Васильевна не чувствовала боли, которой он её, несомненно, хотел наградить.

- Забери его в комнату, - попросила Валя и тут же улыбнулась, когда я побледнел. Барон Пах не давал мне к себе прикасаться. Вообще. Четыре из десяти моих пальцев, замотанных пластырями, были в этом свидетелями. Вздохнув, я наклонился и, взял Барона Паха на руки. Пес, к моему удивлению, кусаться не стал. Лишь проворчал теще проклятье на черном наречье, пообещав ей чуму на голову, и лизнул меня в руку.


Я отнес Барона Паха в комнату и, чуть подумав, опустил на пол. Пес, против ожидания, не бросился на кухню. Лишь вальяжно прошествовал к двери и улегся на пороге, злобно поскуливая, если слышал голос Тамары Васильевны. Я опустился рядом на корточки и сунул руку в карман, в котором, по совету Вали, лежали собачьи печеньки. Так я пытался приручить Барона Паха к себе, но пес наотрез отказывался хоть что-то у меня брать. Правда в этот раз, он изменил своим привычкам и, продолжая трястись от ярости, сожрал три печеньки, которые я ему дал. На этом я его и оставил, а сам поплелся на кухню, ибо Тамара Васильевна, хоть и не могла меня терпеть, всегда обижалась, если я отказывался послушать её высокопарные речи.


Так прошли три часа. Я осоловел от чая, от разговоров о русских классиках литературы, о запоях Достоевского и житиях святых старцев. Валя тоже клевала носом, а в глазах жены бегали лишь ей одной понятные мысли. Но Тамара Васильевна продолжала вещать, изредка замолкая, если её перебивало злобное ворчание Барона Паха.

Пес, в отличие от нас, бдительности не утратил и внимательно наблюдал за новым врагом из сумрака коридора и если теща увлекалась рассказом и начинала слишком усиленно жестикулировать, то Барон Пах тут же напоминал о себе, изрыгая из маленькой злобной глотки новые проклятья и лязгая моргульскими клычками.

Наконец Тамара Васильевна насиделась и собралась домой. Мы с Валей тут же встрепенулись и скопом ринулись провожать родительницу в коридор. Но там нас всех поджидал сюрприз, ибо Барон Пах решил оставить маленькое напоминание о себе, дабы человечество в нашем лице не расслаблялось.


Теща затряслась, увидев, что в её левом башмаке темнеется что-то странное и пластилиновое, а Валя, охнув, тут же схватила башмак и бросилась с ним в ванную. Я же посмотрел на Барона Паха и, клянусь, увидел на злобной морде бестии, выражение ехидного блаженства. А дальше мы выслушали гневную тираду, что ни одно животное такого себе не позволяло, что эти башмаки видели полы президентского дворца, а стоят они побольше, чем какая-то вшивая злобная шавка. Барон Пах в ответ на эти обидные слова напрягся, и я понял, что в следующий приезд тещу ждет более шикарный сюрприз. Валя без конца шикала. То на меня, пытаясь согнать с моих губ предательскую улыбку, то на Барона Паха, который снова принялся трястись и с ненавистью смотреть на клятый шерстяной носок тещи. Выдохнула она только тогда, когда закрыла за матерью дверь.

- Я в душ и спать, - буркнула она. Мы с Бароном Пахом лишь переглянулись и отправились в комнату, готовить кровать ко сну.


Когда Валя вернулась, я уже лежал под одеялом и был тише мертвой мышки. Жена посопела немного, а потом неожиданно рассмеялась, заставив меня разинуть рот от удивления.

- Капец, а не вечер, - вздохнула она, прижимаясь ко мне. Барона Паха рядом не было, и я рискнул обнять жену. – Ты молодец, Андрюша. Даже не язвил сегодня.

- За меня Пах оторвался. И обосрался, - буркнул я, поглаживая Валю по волосам. – Я читал, что эти псины пиздец какие мстительные. А твоя маман сразу дала понять, что он ей не нравится. Вот Барон и не стерпел такого к себе отношения. Сама же знаешь, как породистые существа друг с другом лаются.

- Ага, - сонно пробормотала Валя и еще раз улыбнулась, когда на кровать кто-то запрыгнул. Маленький, злой и трясущийся. – Пах, иди сюда. Иди ко мне.


Но Барон Пах проигнорировал её и направился в мою сторону, заставив меня напрячься. Вдруг временное перемирие закончилось, когда теща ушла и пес снова начнет надо мной издеваться. Но дальше все пошло не по канону. Теперь Валя открыла от удивления рот, а чуть позже и я, когда до меня дошло, что сделала собака.

Барон Пах молча, но все же чуть трясясь, ибо не мог иначе, плюхнулся на мою подушку, пнув жопой в ухо и проворчав что-то на черном наречии, тяжко вздохнул. Потом он лизнул меня в ухо и, скрутившись в комочек, мгновенно уснул.


- Во дела, - протянула Валя, смотря, как Барон Пах сопит у меня на подушке. – Сам пришел.

- Почуял братюню, - со знанием ответил я и потянулся к псу целыми пальцами, но тот был начеку и до меня донесся маленький вибрирующий рокот, предупреждающий о том, что будет дальше. – Ладно, ладно. Потихоньку будем налаживать отношения. Спокойной ночи, родная.

- Спокойной ночи, Андрюш, - зевнула Валя, поворачиваясь на другой бок. А я не мог уснуть. Рядом сладко сопела жена и злобно вибрировал Барон Пах, состоящий из ненависти на пятьдесят процентов. И только тут до меня дошло, почему пес проявил ко мне дружелюбие.

- Враг моего врага – мой друг, - тихо прошептал я и, дождавшись, привычного злобного рычания Барона Паха, улыбнулся. Глядишь, на следующей неделе, он даст себя погладить. Но не будем торопить события. Всему свое время.

«Барон Пах» Гектор Шульц, Рассказ, Творчество, Текст, Юмор, Длиннопост
Показать полностью 1
128

«Наука»

«Наука». © Гектор Шульц


В темной комнате, освещенной лишь тусклым желтым светом старого торшера, сидели двое. Сидели и молчали, думали о своем, изредка вздыхали, бросая друг на друга задумчивые взгляды. Но каждый из них знал, что рано или поздно разговор состоится. Вот только каким он будет, не знал никто.


- Тысячи мыслей в голове. С чего бы начать? – тихо и, как бы спрашивая себя, произнесла статная и зеленоглазая.

- С чего-нибудь простого, - робко ответила маленькая, худенькая, смотря на статную большими голубыми глазами, светящимися от восторга и безграничного уважения. – Вы же столько всего знаете, прожили долгую жизнь. Каждое ваше слово для меня словно редчайшая драгоценность.

- Ты мне льстишь, - улыбнулась зеленоглазая, но в её голосе проскользнуло удовольствие. Слова маленькой пришлись по душе. – Ладно. Урок первый. То, что ты должна запомнить на зубок.

- И что же? – осторожно поинтересовалась голубоглазая, когда пауза затянулась.

- Будь гордой! – с нажимом ответила статная, блеснув белоснежными зубами. Она тихо рассмеялась, увидев удивление, и склонила голову. – Что тебя так удивило?

- Как это? Ну, быть гордой?

- Быть гордой, значит не бежать по первому зову любого человека, сшибая все на своем пути, - пояснила зеленоглазая. – Тебе следует показать, что у тебя есть гордость. А гордые никогда не идут на первый зов, какие бы блага он ни сулил. Дорогие подарки, роскошная еда, ласки и любовь – гордость перед этим не склоняется. Если тебя зовут, значит это им нужно твое общество, а не тебе. Пусть приходят на поклон сами.

- Пусть сами приносят дары?

- Именно, дитя, - улыбнулась статная. Её глаза сверкнули изумрудным огнем и тут же погасли. – Они принесут тебе дары, будут лебезить перед тобой, но ты должна быть гордой. Осмотри все внимательно и реши, достоин ли тот человек твоего внимания. Ты можешь сделать шаг, но остальные десять шагов должен сделать тот, кому нужно твое внимание. Понимаешь, о чем я говорю?

- Кажется, да, - вздохнула голубоглазая с почтением смотря на статную.


- Урок второй, дитя. Ты можешь быть ласковой и великодушной, но не забывай о гордости. Видишь ли, тот, кто получает слишком много твоего внимания, в итоге пресыщается им. И приходит равнодушие вместо радости, когда ты удостаиваешь ничтожных своим обществом. Иной раз полезно вместо добра показать тьму. А вместо теплой улыбки острый звериный оскал. Особенно, когда твое внимание попытаются получить силой. Для этого мы и носим при себе эти острые кинжалы. И тогда, когда ты вновь придешь на зов, ты не увидишь равнодушия. Ты увидишь радость и счастье от того, что ты снизошла до их просьб. Недостижимое всегда прекраснее того, что находится под рукой. Будь рядом, но не слишком близко. И радуй их своим обществом только в особенные моменты.

- Надо показать им всю ценность этого мига, - задумчиво кивнула маленькая, прищурив глаза.

- Верно. Ты схватываешь на лету, - вновь улыбнулась статная. – Урок третий. Не менее важный, чем первые два. Ты всегда должна быть прекрасной. Нет ничего хуже, когда одна из нас похожа на драную подстилку. Другие? Возможно. Но не мы. Любая поза, даже когда ты наедине с собой, должна быть изящной и прекрасной. Лишь черни позволительны вульгарные позы, но не нам. Помни о гордости, дитя. И красоте. Если ты лежишь, то исключительно благородно, подчеркивая все свои достоинства. Если приводишь себя в порядок, то исключительно грациозно, насколько это возможно. Любое твое действие должно быть преисполнено красоты и благородства. Только тогда ты начнешь замечать, как меняется их отношение к тебе. Они будут восторгаться каждым твоим движением, рукоплескать, когда ты посмотришь на них, и будут жаждать услышать твои песни.

- Они будут радоваться, если я одарю их своей милостью. И будут восторгаться моей красотой.

- Да, - кивнула статная и её взгляд похолодел. – Урок четвертый. Мы питаемся исключительно деликатесами. Черствый хлеб и тухлая вода для черни и тех, о ком я расскажу позже. Как бы ни был силен твой голод, ты всегда должна быть гордой. Мы едим медленно, неспешно, нас не заботит ничего. Мы наслаждаемся едой, если эта еда достойна нас.

- И я не должна стесняться, если еда придется мне не по вкусу? – спросила голубоглазая, затаив дыхание.

- Ты должна демонстративно показать, что ешь только самое лучшее, - отрезала статная. – Помои для черни, а наш стол должен ломиться от деликатесов. Помни о красоте, дитя. Даже обычный прием пищи должен восхищать тех, кто жаждет твоего внимания.


- Вы обмолвились о том, что расскажете мне еще о ком-то.

- Да, - скупо, кивнула зеленоглазая, презрительно наморщив нос. – С ними ты тоже столкнешься, рано или поздно, но столкнешься.

- Какие они? Я их никогда не видела.

- Шумные, грязные, бестолковые. В их крови нет гордости, нет благородства. Они импульсивны, порой беспричинно злы или радостны. И многие из них сразу же бегут на любой зов, забыв обо всем на свете. Целыми днями они валяются в грязи, на полу, на диванах. Везде, где им хочется. Они радуются, если им дают объедки, и готовы целовать руки тех, кто швырнет им эти объедки. Конечно, среди них тоже попадаются достойные личности. Но их очень мало. Основная масса именно такая, как я уже сказала ранее. Мы недолюбливаем друг друга и не зря. Их раздражает наша гордость, а нас их образ жизни, но иногда нам приходится не только сталкиваться с ними, но и жить рядом продолжительное время. Порой и всю жизнь.

- Всю жизнь?! – ахнула маленькая.

- Всю жизнь, - улыбнулась статная. – Но тебе нечего бояться. Ты та, кто ты есть. Запомни то, что я тебе сказала. Пропитайся этой наукой и пусть каждое мое слово проникнет в твое сердце.

- Это все?

- Почти, - слабо кивнула зеленоглазая. – Остался еще один урок. Главный. В твоей жизни будет много людей. Хороших и плохих, радостных и грустных, молчаливых и болтунов. Но когда-нибудь появится тот человек, которого ты полюбишь. Полюбишь всем сердцем и душой, дитя. Прикосновения его пальцев будут для тебя самой желанной лаской, ты будешь извиваться, когда он начнет тебя ласкать. И тебе захочется петь только ему, захочется спать только с ним, и играть только с ним. Все остальное перестанет существовать.

- А как же гордость?

- Гордость… Она никуда не денется, - вздохнула статная. – Но и она пасует перед любовью, дитя.

- У вас был такой человек в жизни?

- Да. Был. Я любила его, а он любил меня. Баловал меня дорогими игрушками, но я жаждала лишь одного. Его прикосновений, слушать его голос и, прижавшись к груди, наслаждаться размеренным стуком его сердца, - в голосе зеленоглазой мелькнула грусть. И тут же исчезла. – Обычно именно те, кого мы любим, провожают нас в последний путь, но иногда бывают исключения.

- Вы проводили его?

- Да. Проводила, - улыбнулась статная, посмотрев в окно.

- И больше никого не полюбили?

- Нет. Мы любим только раз и на всю жизнь. Моя жизнь почти закончилась, а твоя только начинается. Когда-нибудь и ты познаешь любовь, дитя. И ты поймешь, что значили мои слова, - она вздохнула и, услышав скрежет в замочной скважине, еще раз улыбнулась. – Пошли. Пора тебе кое-что показать.


*****


Розовощекий паренек вошел в прихожую, поставил на пол пакет с продуктами и, чихнув, включил свет. Он вздрогнул, увидев, как в гостиной загорелись два зеленых огонька, а потом рассмеялся, когда в прихожую грациозно вошла старая персидская кошка с огромными зелеными глазами, за которой смешно семенил маленький и тощий голубоглазый котенок.


- Уже подружились? – хмыкнул паренек, присаживаясь на колени. Зеленоглазая кошка, не дойдя до него двух шагов, плюхнулась на пол и внимательно посмотрела на котенка, который внимательно наблюдал за ней. Паренек ехидно улыбнулся и, приблизившись, ласково почесал кошку за ухом, заставив тихо замурчать. Потом он удивленно поднял бровь, когда котенок поступил точно таким же образом и улегся неподалеку. – Вижу, что не только подружились, но и некоторыми привычками поделились.


Паренек осторожно взял котенка на руки и слабо вздохнул, когда тот принялся мурлыкать и от удовольствия зажмурил глаза. На миг ему показалось, что в глазах старой бабушкиной кошки промелькнуло одобрение, но он тряхнул головой и еще раз рассмеялся.


- Ладно. Пойдем, покормлю вас. Тебе, Люси, как обычно твой любимый паштет. Кроме него ты вообще ничего не ешь. Эх, завтра Лена и Лорда с дачи привезет. Надеюсь, что и с ним подружитесь, - буркнул он и, взяв пакет в свободную руку, направился на кухню, прижимая к груди мурлыкающего котенка. Старая кошка блеснула зелеными глазами и, подняв хвост трубой, величаво двинулась за ним.

Показать полностью
196

«Самый ужасный человек на Земле»

© Гектор Шульц


Ту ночь артисты цирка господина де Эстре запомнили на всю жизнь. С неба лил дождь, холодными потоками нагоняя в помещения сырость и меланхолию. Ярко бесновались в черном небе зарницы, а секундой спустя раздавался страшный рёв легионов бесов, старающихся выбраться из Преисподней. Бесились в стойлах лошади, тревожным и жалобным криком разрывая ночь. Но лошади, которые везли к цирковым шатрам диковинную клетку, накрытую черным платком, были на удивление спокойны. Они замерли возле недавно возведенного шатра, позволили крепким слугам господина де Эстре спустить клетку на землю, а потом растворились в ночи вместе с возницей. Старики, страдавшие от бессонницы, говорили тогда, что это повозка явилась прямиком из Ада, а правил ей сам Дьявол.


Когда господин де Эстре вошел в шатер, там уже собрались почти все артисты, кроме вечно пьяного клоуна Жан-Жака, который с улыбкой дрых под старой телегой, подложив под голову старый сапог. Боязливо жались друг к другу сестрички Атуа – прекрасные, тоненькие, как тростинки гимнастки, чей взгляд заставлял мужчин сгорать от похоти, а сердца их жен чернеть от зависти. Задумчиво смотрел на клетку одноногий карлик Филипп по прозвищу «Полчеловека», держа в левой руке полупустую бутылку вина. Но стоило господину де Эстре резко скинуть с клетки черный платок, как шатер наполнился звуками изумления, страха и отвращения. Тогда господин де Эстре произнес фразу, которая тоже запомнилась артистам на всю жизнь.

- Запомните этот день, ребятки, - жадно смотря на клетку желтыми глазами, произнес он. – День, когда богатство хлынет в мой карман рекой. День, когда мой цирк заполучил самого ужасного человека на Земле.


В клетке сидело странное существо, лишь отдаленно похожее на человека. Ростом оно едва ли доставало до пояса господину де Эстре и было куда меньше карлика Филиппа. Страшно согнутое серое тело, трясущееся от холода. Большая, неправильной формы голова. Мясистый кривой нос и страшная ухмылка толстых губ. А еще глаза. Ярко-зеленые, горящие таинственным огнем. Таким увидели артисты цирка Кривого Шона, и даже Здоровяк Луи, который запросто гнул подковы пальцами и мог гирей пробить дыру в небе, не удержался от вопля отвращения, когда уродец задумчиво обвел каждого присутствующего в шатре долгим взглядом странных зеленых глаз самого ужасного человека на Земле.


Никто не знал, откуда господин де Эстре вытащил такое чудовище, но поток желающих посмотреть на Кривого Шона не иссякал даже в плохую погоду. Зрители встречали артистов свистом и мягкими помидорами, слали проклятья на голову хозяина цирка и велели ему показать новичка. А когда свет масляных ламп становился тусклым, и арена тонула в мистическом полумраке, толпа заходилась радостными воплями. Сам господин де Эстре выходил к зрителям и хищно улыбался нетерпению толпы.


- Его мать – портовая шлюха из Дублина, которая умерла от страха, когда Это выбралось из её живота, - звучным голосом говорил господин де Эстре, пока слуги выкатывали в центр арены клетку, накрытую черным платком. – Его отец – сам Дьявол, который не решился принять ребенка, столь ужасен был его лик. Он пришел в наш мир дождливой ночью, огласив воздух ледяными воплями и вода замерзала от звуков его голоса. Он выжил в холодной грязи, ибо в его жилах течет не кровь человека, а дьявольский огонь. Бойтесь!

- Ах! – заходилась толпа, когда свет резко освещал главный шатер и господин де Эстре срывал с клетки платок.

- Бойтесь сына Дьявола. Самого ужасного человека на Земле! – кричал господин де Эстре, указывая трясущимся пальцем на Кривого Шона, который молча сидел в своей клетке, пытаясь рваной робой прикрыть наготу. Он прижимал большие ладони к поломанным ушам и с мольбой смотрел в толпу, но видел только страх, осуждение и ненависть. Они ненавидели его и платили вновь и вновь, чтобы еще раз посмотреть на урода.


Падали в обморок впечатлительные женщины, закрывая ладонями глаза своим детям, алчно смотревшим на того, кто сидел в клетке. Бледнели пропойцы, тщетно пытаясь удержать в желудках вино и дешевый суп из картофельных очисток. Морщили тонкие носики важные дамы, занимая особую ложу господина де Эстре. Хрипло смеялся Жан-Жак, выбегая на арену с ведром подпорченных помидоров.

Только Кривой Шон грустно улыбался в ответ, пока толпа разбирала помидоры по одному су за штуку. Всего полминуты прошло, а ведро Жан-Жака опустело, и он убегал за кулисы, чтобы вернуться с новой порцией, которая разлеталась по рядам похлеще вкусных ливерных пирожков мадам де Эстре.


Во время первого представления Кривой Шон в ужасе забился в угол, закрывая голову от летящих в него помидоров. Некоторые из них были зелеными и оставляли на теле уродца синяки, а от жадных криков толпы голова пульсировала тупой ноющей болью. Но Кривой Шон молчал. Он молчал на первом представлении и молчал на последнем. Ни единого звука не вырвалось из его рта, пока в него бросались томатами и тухлыми яйцами, пока его поливал мутной водой Жан-Жак, стараясь убить жуткую вонь, пока господин де Эстре раз за разом повторял сказку о сыне Дьявола. Кривой Шон молчал и задумчиво смотрел на толпу грустными зелеными глазами.


Однажды Жан-Жак слишком разошелся. Он вышел на арену пьяным, а в правой руке держал гладкий голыш. Клоун надсадно рассмеялся и, размахнувшись, бросил камень в клетку. Кривой Шон, не ожидавший этого, не успел прикрыть лицо руками и камень попал ему точно в бровь. Брызнула кровь, и уродец с ужасом и мольбой посмотрел на господина де Эстре, когда толпа потянулась к своим ногам и в их руках вместо помидоров появились камни.

Хозяин цирка осерчал, громко закричал и велел всем убираться с арены. Толпа злобно ворчала, уходя прочь, но знала, что завтра шатер вновь откроется и за двадцать су снова можно будет пошвырять в самого ужасного человека на Земле гнилыми помидорами. Господина де Эстре волновали только деньги.


Он велел Жан-Жаку вымыть Кривого Шона, а сам отправился подсчитывать прибыль. Каждое представление с Кривым Шоном приносило ему столько же денег, сколько все артисты вместе взятые, и широкая улыбка, обнажающая крупные желтые зубы, не сходила с лица господина де Эстре.

Но утром он, проходя мимо шатра Кривого Шона, удивился еле слышному голосу, доносящемуся из-за одернутого полога. Заглянув туда, господин де Этре открыл рот и забыл о том, куда шел. Его взору предстал плачущий Жан-Жак, который стоял на коленях рядом с клеткой, опустив голову. На его голове лежала забинтованная рука Кривого Шона, который беззвучно шевелил толстыми губами, заставляя старого клоуна трястись от рыданий и редкого, истеричного смеха.

Вечером он вновь заглянул в шатер Кривого Шона и лишь покачал головой, увидев, как Жан-Жак осторожно кормит уродца разваренной картошкой и селедкой. Клоун улыбался, о чем-то говорил, а Шон внимательно его слушал не перебивая. Но и тогда господин де Эстре не смог услышать голос Кривого Шона. Казалось, что клетка не позволяет голосу покинуть её, из-за чего голос способен слышать только тот, к кому обращается уродец. Хозяин поделился этим наблюдением с женой, мадам Катариной де Эстре, но та, против ожиданий, не удивилась. Только улыбнулась и сказала то, чего господин де Эстре не понял.

- Жан-Жак просил прощения, дорогой. Только прощения. И он получил его, - сказала тогда она, вытирая испачканные в муке руки об фартук.


Дни сменяли друг друга, а деньги широкой рекой лились в карман господина де Эстре, как он и предсказывал артистам. На Кривого Шона ехали посмотреть из других городов и ходили слухи, что сам король собирается вызвать цирк ко двору, дабы самолично убедиться в существовании самого ужасного человека на Земле. Каждое утро господин де Эстре бежал встречать почтальона, втайне надеясь увидеть вместо плешивого Кантона королевского курьера с приглашением. Но дни сменяли друг друга, а слухи так и оставались слухами.


Господин де Эстре разжирел, стал питаться исключительно дорогими сортами мяса и за ужином выпивал по меньшей мере две бутылки старого вина из виноградника Ле-мон-Сют. Его костюм был сделан из нежнейшего шелка, лакированные туфли ярко блестели, а массивная цепь, прятавшая в кармане золотые часы, без стеснения говорила о достатке хозяина цирка. Изменения коснулись и артистов.

Скакал в сапоге из мягкой кожи одноногий Филипп, хвастались друг дружке новыми туфельками сестрички Атуа, а Жан-Жак гордо щеголял по двору, выпятив живот с подаренным хозяином шерстяным жилетом. Только Кривой Шон по-прежнему спал в своей клетке, а серое тельце прикрывал рубищем.


Все чаще и чаще, проходя мимо шатра Кривого Шона, господин де Эстре замечал тихую или громкую речь, а заглянув в шатер, видел там тех, кого никак не ожидал увидеть. Жан-Жак по-прежнему кормил уродца разваренной картошкой, хрипло смеялся, рассказывая ему о чем-то, или просто молчал, уткнувшись взглядом в землю. Иногда компанию старому клоуну составлял Здоровяк Луи, державший скрюченную руку Кривого Шона и тихо что-то ему говоривший. Изумлению господина де Эстре не было предела, когда в один из вечеров он увидел, как в палатку заходят сестрички Атуа, а выходят из неё с красными глазами и глупыми улыбками на лицах. Что-то странное заворочалось в груди господина де Эстре, но он не мог понять что. Даже мадам де Эстре пропустила его вопрос мимо ушей и робко улыбнулась. Тогда-то господин де Эстре внес в представление небольшие изменения. Исчезли помидоры, а им на смену пришли ведра, наполненные навозом. Иногда свежим, а иногда сухим и твердым. Толпа кричала и смеялась, бросаясь в уродца зловонными шмотками, но господин де Эстре не смеялся. Он пристально наблюдал за своими артистами, которые без улыбки смотрели за издевательством, а после представления все скопом шли в шатер к Кривому Шону. О чем они говорили, господин де Эстре не ведал, а странное чувство в груди продолжало расти.


- О чем вы говорили? – зло кричал он на артистов, вызывая по одному в свой шатер.

- Ни о чем, - говорили они и, улыбаясь, добавляли. – И обо всем сразу.


Господин де Эстре стал сварлив и беспокоен. Ему мерещились заговоры, а кошмары, сменившие сытые сны, изобиловали легионами демонов, разрушавших его цирк и его жизнь. Во главе адских полчищ всегда стоял Кривой Шон. Мерзкий урод. Сын Дьявола. Он злобно смеялся и показывал кривым пальцем на обезумевшего господина де Эстре.

Вино из виноградника Ле-мон-Сют сменило кое-что покрепче, а желтые глаза хозяина цирка очень часто заливал гнев. В Кривого Шона на представлениях без стеснения бросали камнями и комьями земли, помидорами и тухлыми яйцами, а господин де Эстре все громче и громче взывал к толпе. Его голос дрожал и звенел от гнева, он видел, как из головы Кривого Шона лезут страшные острые рога.


В один осенний день среди артистов зашелестели слухи о том, что мадам Катарина де Эстре покинула ночью шатер супруга. Слухи передавались шепотом, ломким и затравленным, а глаза говоривших были испуганно обозревали окрестности. Слухи стали правдой, когда из своего шатра показался господин де Эстре и на шатающихся ногах направился к шатру Кривого Шона. В правой руке хозяин сжимал острый нож, а в его глазах помимо гнева и трёх бутылок крепкого самогона была боль.

Испуганно охнули сестрички Атуа, когда господин де Эстре прошел мимо них. Удивленно посторонился Здоровяк Луи, увидев глаза хозяина, и разваренная картошка выпала из тарелки Жан-Жака, когда клоун увидел, куда идет господин де Эстре.


Хозяин вошел в шатер, когда Кривой Шон еще спал. Он скрежетнул зубами, отпер негнущимися пальцами замок и, вцепившись левой рукой в жидкие волосы уродца, резко секанул того ножом по спине. Затем, рассмеявшись, он отошел от клетки и, не удержав равновесия, упал на спину, перемазавшись в прелой соломе и нечистотах. Смех застрял в его горле, когда он увидел, что на него грустно смотрят два драгоценных изумруда. Глаза Кривого Шона.


- Ты сдохнешь, сын Дьявола, - злобно прошептал господин де Эстре, поднимая над головой нож. – Яд уже бежит к твоему сердцу.

- Я знаю, господин, - ответил уродец, заставив хозяина цирка подавиться смехом. В отличие от кошмаров, в которых голос Шона был злым и хриплым, его настоящий голос был мягким и добрым. Не было в его голосе злобы и сердце господина де Эстре противно дрогнуло. – Я чувствую его.

- Ты… - прохрипел господин де Эстре. – Ты околдовал Катарину. Заставил её бросить меня! А теперь ты сдохнешь… Придет день, когда я призову к ответу и твоего отца. И мое отравленное лезвие вопьется в его проклятую плоть, породившую тебя.

- Я не знал его, - пожал плечами Кривой Шон. Он прижал к ране грязное рубище и, поморщившись, прислонился спиной к решеткам клетки так, чтобы тряпка оказалась зажатой. Ярко-зеленые изумруды медленно гасли, но голос по-прежнему оставался мягким и добрым. Он звучал, как музыка. И эта музыка заставляла сердце господина де Эстре сходить с ума. – Я не знал своих родителей, господин. И я не держу на них зла. А мадам Катарина… Она хотела, чтобы её услышали. Как и все они.

- Ты околдовал её! Проклял своим дурным глазом! – крикнул господин де Эстре и на его губах выступила белая пена.

- Она говорила. Обо всем на свете, - слабо улыбнулся Кривой Шон. – А я слушал. Я слушал каждого, кто приходил сюда. Жан-Жак, Здоровяк Луи, Кати и Элен, Филипп, Мецон. Я просто выслушал их, как они хотели.

- Ты… ужасен, - выплюнул свои слова господин де Эстре. – Кто по доброй воле заговорит с тобой?

- Тот, кому нужна помощь. Кому нужен совет. Кому нужно мое молчание. Мадам Катарина говорила о многом. О тяжелых кулаках, о горьких слезах долгими ночами, о боли, что тлеет в груди и оставляет синяки на теле. Жан-Жак говорил о гневе, который ждал его на дне бутылки. Здоровяк Луи о слезах дочерей, которые остались на чужбине, когда он ушел из родного дома. Кати и Элен о красоте, за которой не видно души. Я слушал их. Слушал и не осуждал.

- Почему тогда ты говоришь со мной?

- Вы освободили меня, - толстые губы Кривого Шона растянулись в улыбке. – Разве мог я, проведший всю жизнь в клетке, мечтать о свободе?

- Ты уродливый колдун! Фигляр! Ты отправил мою жизнь. Ты самый ужасный человек на Земле! – вновь закричал господин де Эстре, мотая головой. Он крепко сжал в руке отравленный нож, но Кривой Шон не шелохнулся. Блеск в его глазах почти угас, а голос стал еле слышимым.

- Нет, господин. Я не самый ужасный человек. И не я отравил вашу жизнь, - ответил он. Господин же Эстре подполз к нему ближе, чтобы услышать каждое слово. Но Шон говорил все тише и тише. – Моя жизнь – не мой выбор. Выбрали за меня. Но вы… Жан-Жак, Луи, Кати и Элен, Филипп и Мецон… Вы можете выбирать. Не я ужасен, господин… Но если вы хотите увидеть его и призвать к ответу, то придите в свой шатер на закате. Он будет ждать вас, как и остальных. Будет ждать встречи с вами. И только от вас зависит, сможете ли вы победить его…


Господин де Эстре долго не решался вернуться в шатер. После ухода мадам Катарины в нем было темно и холодно. Не горел очаг, наполняя воздух теплом и уютом. Не слышалось тихо пение жены, которая замешивала тесто для пирожков. А черный провал стал похожим на дьявольскую пасть.

Долго господин де Эстре наполнял голову и живот хмелем. Он боялся встречи, которую ему напророчил Кривой Шон, но хмель скоро изгнал страх, оставив только гнев. С гневом ворвался в шатер господин де Эстре, размахивая зажатым в руке ножом, на котором все еще была кровь Кривого Шона.

В лицо повеяло холодом и пылью, тьма обволокла тело господина де Эстре и он закричал. Закричал злобно, яростно и с криком вступил во тьму. Через несколько минут до артистов, которые сгрудились возле шатра хозяина донесся еще один крик. Жалобный, тонкий крик человека, испытавшего глубочайший ужас.


До самого рассвета никто так и не рискнул переступить порог шатра господина де Эстре. Только утром Здоровяк Луи, взяв в руки лампу, направился внутрь, а за ним и все остальные. Идти долго им не пришлось. Хозяин цирка нашелся возле кровати, напротив шкафа, в котором хранил свой дорогой костюм из шелка.

Господин де Эстре лежал на земле, уставившись безумным взглядом в неизвестность, чуть поодаль блестели крупные осколки разбитого зеркала, в которое кто-то запустил ножом, и в этих осколках отражалось перекошенное лицо господина Антуана де Эстре, хозяина цирка.


Вызванный врач, сонный и нахохлившийся, как тучный воробей с мельницы хмуро констатировал, что у господина де Эстре не выдержало сердце. Он же вызвал слуг, которые погрузили тело хозяина на повозку. И он же первым вошел в шатер Кривого Шона.

Шон так и сидел в углу клетки, маленький и холодный, поджавший худые колени к груди. Страдающие от бессонницы старухи говорили тогда, что это Кривой Шон забрал с собой господина де Эстре, взвившись ночью огненным столбом к небесам, опаляя все живое и таща с собой его душу в Ад.


Только никто не пришел проститься с господином де Эстре, а Кривого Шона провожал весь цирк. Жан-Жак положил к шатру полупустую бутылку любимого вина. Здоровяк Луи свой кожаный пояс. Сестрички Атуа сняли с изящных тонких шей дивные бусы и синхронно расплакались, а Филипп прочел стихотворение.

Когда огонь принялся медленно пожирать шатер Кривого Шона, полог одернулся и на миг стало видно лицо уродца. Его глаза были закрыты, а на губах витала загадочная улыбка, которую никто не смог объяснить.

Показать полностью
105

«Начало»

«Начало».  © Гектор Шульц


У кровати бледного Юрия Сергеевича собрались все. Дочь, приехавшая по такому случаю из-за океана, и её муж, крепкий мужчина с восторженно-наивным выражением лица. Два брата: один родной из маленькой деревеньки под Тулой, и двоюродный из Москвы, который благоухал дорогим одеколоном и задумчиво сверлил взглядом окно. Двое самых близких друзей: Антон Семеныч и Андрей Семеныч. Они всегда были рядом и их постоянно путали. В армии, потом на родном заводе двадцать лет, а потом и на пенсии. Вот и сейчас стояли рядом с кроватью друга и с грустью смотрели на Юрия Сергеевича, который тяжело дышал, иногда улыбался, а порой открывал глаза и просил стаканчик водички. В изголовье кровати, никем не замеченный сидел местный доктор Ганс Фридрихович – невесть как затерявшийся в дремучей деревеньке обрусевший немец.


- Недолго ему осталось, - тихо и с непременной грустью на лице произнес доктор. Он потер фиолетовый синяк под глазом и злобно стрельнул взглядом в сторону родного брата Юрия Сергеевича. Не далее, как вчера, доктор и родной брат Юрия Сергеевича имели содержательную дискуссию о немцах и столетней истории. Все, как водится, за прохладной бутылочкой самогона из личных запасов Юрия Сергеевича, хрустящими огурчиками с его же огорода и толстым ломтем мраморного сала от покойного хряка Тревора. Сначала все шло хорошо, и доктор вместе с родным братом Юрия Сергеевича пили за русско-немецкую дружбу. А закончилось все выяснением отношений, хватанием за грудки и истеричным криком в духе «Ах ты гитлеровский пёс» и «Фашистская сарделька». Итогом посиделок стал великолепный фингал под глазом Ганса Фридриховича и расцарапанная щека у родного брата Юрия Сергеевича, который не ожидал такой подлости от «фрица» и тем более не ожидал, что тот вцепится ему в лицо, как натуральный бешеный кот.

- Неча тут каркать, фриц, - надувшись, ответил родной брат Юрия Сергеевича, Коля. Ганс Фридрихович надулся в ответ, прикинул в голове пару едких шпилек, но решил промолчать и не рисковать вторым глазом. Он уже понял, что рука у Коли тяжелая, а реакция замечательная.

- Прав доктор, - с тревогой кивнула дочь Юрия Сергеевича, Катеньки. Она погладила дрожащей рукой объемный животик и, вздохнув, посмотрела на мужа. – Эх. Внука не увидит.

- Скоро он уходить, - глупо и жизнерадостно улыбнулся Тревор, муж Катеньки. Затем, поняв, что жизнерадостная улыбка не прибавит ему популярности у странных родственников жены, он трагично заломил руки и даже выдавил из правого глаза слезинку. Скупую и холодную. – В прекрасное забвение.

- Чего? – нахмурился один из Семенычей. – Какое-такое забвение, ирод? В Рай наш Юрка отправится. На облаке сидеть, в белом халате. Тайка-то его наверняка внизу прописку получила.

- Ага, - поддакнул второй Семеныч. Может, Андрей, а может и Антон. Их постоянно путали. – Всю жизнь Юрку пилила, теперь её пущай пилят.

- Рай нет, - снова улыбнулся Тревор, а улыбка на лице дремлющего Юрия Сергеевича стала какой-то неживой и злобной. Даже сухонькие кулачки напряглись и затрещали суставами. Американец покосился на больного и предусмотрительно спрятался за спиной жены, откуда повторил свое изречение. – Нет Рай, нет Ад. Только забвение.

- Не слушайте его, - мотнул головой второй Семеныч. – Он энтот, как его там?

- Атеист, - помог ему двоюродный брат Юрия Сергеевича, Витя. – Вся Москва в атеистах.

- Во-во. Атеист, - улыбнулся тот и тут же погрозил Тревору пудовым кулаком. – Кабы Юрка тут не лежал, вломил бы тебе по роже твоей американской.

- Нет же доказательства! – с возмущением ответил ему Тревор, выглядывая из-за плеча Катеньки. – Никто не бывать там и не видеть, что там есть.

- Говорю ж, дурак, - хмыкнул первый Семеныч. – Коля однажды Юркиного хряка резать помогал, а тот его в лоб звезданул. И Коля все увидел; и облака, и ангелов, и ворота золотые. Но видать не пришла ему еще пора туда идти. Вот и вернулся.

- Так и было, - вздохнул Коля, застенчиво теребя шрам под правым глазом, оставленный осатанелым хряком Тревором, которого Юрий Сергеевич назвал в честь своего любимого зятя. – Да и в армии Юрка часто на волосок был. Из самолета, когда прыгал, долго парашют открыть не мог. Рассказывал потом, как вся жизнь перед глазами пролетела. А еще с ним рядом мужик в белом халате летел. Только Юрка его спросить хотел, как мужик хлопнул в ладоши, и парашют раскрылся.

- И когда трактор в лесу потерял, тоже. Долго сидел на пеньке и говорил, что теперь точно на небо отправится, ибо Тайка-то его как пить дать отлупит до трупной синевы. Но костлявая щадила Юрку, - ответил второй Семеныч и повернулся к первому. – Помнишь, как он в щиток пьяным полез?

- А то, - гоготнул тот, с любовью посмотрев на бледного друга. – Дымился долго, но выжил. А ты все со своим забвением, Тревор. Ох, разобью я тебя на поминках-то.

- Катя, я не понимать, - побледнел американец, а на щеках Юрия Сергеевича проступил румянец. Понравились ему речи Семеныча. Не иначе.

- Не старайся, - мрачно буркнула девушка. – Они верят в Рай и Ад, а ты в забвение. Какая разница?

- И то верно. Постыдились бы, господа, о смерти говорить, - поцокал языком Ганс Фридрихович. И тут же покраснел, увидев, как налились кровью глаза родного брата Юрия Сергеевича. – Живой же пока, Юрий Сергеевич.

- Пока, - рассудительно буркнул двоюродный брат, стряхивая с дорогого пиджака пылинки. – Долго бегал Юра от костлявой, а теперь не убежит. В детстве он как-то велосипед у соседа моего угнал, а потом на нем от милиции убегал. Несся так, словно за его душой черти бежали. Дважды его чуть грузовик не сбил, потом он чудом в овраг с дороги не вылетел. Но нет, выжил же. Если это не высшие силы его спасли, то кто? Везение?

- Ага, - почесал голову второй Семеныч. – Так везет только дуракам. А Юрка далеко не дурак. Кстати, Катька, ты потом что будешь с аппаратом его делать?

- Ничего, - пожала плечами Катенька. – Забирай, если нужен.

- А как же. Нужен, нужен. Знатную самогоночку варил Юрка, негоже таким знаниям в лапы басурманские попасть, - оскалился он, посмотрев на Тревора. Тот икнул, вспомнив знакомство с тестем и две выпитых бутылки самогонки по этому случаю. Проснулся Тревор в свинарнике, рядом с тезкой. Абсолютно голый и с диким похмельем.

- Господа, живой же человек… - заныл было Ганс Фридрихович, но умолк, увидев возле носа пудовый кулак Коли. – Ваше право, господа. Ваше право.

- Так-то, фриц, - пробасил родной брат. – А с аппаратом решим. Может, я тоже на него виды имею?

- Тебе-то на кой? – всполошился второй Семеныч.

- На память о братке, - отрезал тот и тоже показал кулак другу брата. Того, однако, кулак не напугал.

- Да прекратите же! – тонко крикнула Катенька, когда мужчины столкнулись носами и принялись медленно наливаться багрянцем. – Папа еще тут, а вы его вещи делите!

- Варвары, - покачал головой Ганс Фридрихович, вытирая лоб Юрия Сергеевича мокрой тряпочкой. – Постеснялись бы.

- Юрка бы одобрил, - с сомнением ответил Коля, но на место вернулся.

- Ага, - кивнул второй Семеныч, бросая обеспокоенные взгляды на самогонный аппарат, стоящий на столе, как натуральная статуя греческого бога Диониса. – Потом решим, Николай. В карты разыграем.

- В домино, нехристь! – буркнул тот.

- Можно водички? – слабым голосом попросил Юрий Сергеевич, заставив всех замолчать. Доктор протянул ему стакан и поддержал голову, пока больной медленно пил воду. Только Тревор тихо прошептал себе под нос.

- Он скоро уходить в забвение.


*****

- Устал я, - протянул Юрий Сергеевич, обращаясь к меланхоличному пареньку, стоявшему в изголовье кровати. Тот кивнул, потер пальцем нижнюю губу и метнул задумчивый взгляд на прислоненную к стене косу. – Шо, уже пора?

- Не, - поморщился тот. – Думаю, кого следующим забрать. Чтоб тебе скучно не было.

- Злая ты, костлявая, - вздохнул Юрий Сергеевич. Сам он стоял рядом с пареньком бесплотным духом и наблюдал за разговорами родни.

- Костлявый тогда уж, - насупился паренек.

- Прости. С языка слетело.

- Знаю. У меня и имя, между прочим, есть.

- Серьезно? – удивился Юрий Сергеевич. – И как тебя зовут?

- Гена. Или ты думаешь, что я один работаю? – усмехнулся паренек. - Много нас.

- И шо, Гена? Шо там? – покраснев, спросил Юрий Сергеевич. Он умилился, глядя на дочь, которая, поддерживая рукой животик, яростно кричала на первого Семеныча, который полез в буфет за самогонкой.

- Что там? За порогом?

- Да.

- Скоро узнаешь, - загадочно улыбнулся Гена.

- Тревор вон Катькин говорил, что там только чернота и забвение, - вздохнул Юрий Сергеевич. – Балбес мериканский.

- А тебе бы этого хотелось?

- Наверное, да. Устал я, Гена. Тайка моя, мир её душеньке, той еще кобылой была. Всю жизнь изводила.

- А сам-то? – хохотнул Гена. – Кто ей нервы мотал, возвращаясь после работы на синем автопилоте? Сарай спалил после того, как Катя замуж за Тревора вышла. Еще напомнить?

- Да знаю, - кисло хмыкнул Юрий Сергеевич. – Всю жизнь я, как белка в колесе, Гена. Как из мамы вылез, так в колесо и влез. Учеба, армия, завод, хозяйство, дочка… Все ж на мне было. Устал. Отдохнуть хочу. Сколько раз на волосок от тебя был, а все же свиделись.

- А в Ад не боишься отправиться? – поднял бровь паренек и рассмеялся, когда бесплотный дух Юрия Сергеевича подернулся рябью. – Испугался?

- Конечно, - кивнул тот. – Страшно это все, Гена. Черти там, котлы со смолой кипящей, да Тайка с хлыстом. Она-то уж точно там главным надсмотрщиком работает. Поэтому лучше уж Треворово забвение или как его там? Чернота и спокойствие. Отдохну хоть. Конец уж близок.

- Конец? Каждый получает то, во что верит, - туманно сострил паренек. Он вздохнул и взял в руки косу. – Но ты не веришь ни во что. Ты не думал, что Рай и Ад не резиновые и всех вместить не могут? Может, удача твоя отсрочкой была, чтоб ты за ум взялся? Эх, ладно. Пора, пожалуй. Заболтался я с тобой.

- Тогда пойдем, Гена. Не будем начальство твое гневить. Конец близок, - улыбнулся Юрий Сергеевич, задумчиво смотря на то, как Ганс Фридрихович снова сцепился с Колей. На сей раз из-за Ледового побоища.


*****

Чернильная чернота странным образом наполнила душу Юрия Сергеевича спокойствием и расслабленностью. Он чувствовал, что где-то рядом с ним летит и Гена, сжимая в руках страшную косу. Он как-то обмолвился, что косой давно не пользуются по прямому назначению, а используют в качестве символа. Чтобы душа знала, кто перед ней. Так проще. Но сейчас Юрий Сергеевич просто летел в чернильной черноте и улыбался.


Улыбался тому, что завтра не надо вставать чуть свет ни заря, чтобы кормить курей и таскать им воду. Не надо чистить свинарник и не надо полоть грядки от сорняков. Не надо ссориться с Семенычами, которые, как обычно, заявятся вечером играть в домино. Даже глупое, восторженно-наивное лицо Тревора не вызывало никаких эмоций. Юрий Сергеевич летел на заслуженный отдых.

Правда что-то тревожно шевельнулось в груди, когда впереди возникла яркая зведочка, которая принялась разгораться все сильнее и сильнее. Сейчас Юрию Сергеевичу казалось, что он не летит в чернильной черноте, а бежит по диковинному тоннелю, а звездочка – свет в конце этого тоннеля. На миг мелькнуло лицо Гены и саркастичная улыбка на его губах, а потом сердце Юрия Сергеевича обдало неприятным холодком.


Свет, яркий и безжалостный, ударил в глаза, как скальпелем. Холод стал сильнее, а нос наполнился резкими запахами. Смутно знакомыми. Юрий Сергеевич попробовал вздохнуть, но не смог. Грудь горела дьявольским огнем, а рядом виднелся силуэт Гены. Слова застряли в горле Юрия Сергеевича, когда глаза привыкли к свету, а в ушах зазвучали голоса и два из них были очень знакомыми.


- Катенька. У нас мальчик. Мой сын, - Юрий Сергеевич, бешено вращая глазами, смотрел на улыбающееся, и по-прежнему глупое лицо Тревора. Затем перед ним появилось лицо дочери, красное и усталое.

- Сынок, - протянула она, а Юрий Сергеевич попытался вздохнуть, но из горла вырвался лишь сиплый всхлип.

- Поздравляю, Екатерина Юрьевна. У вас мальчик, - Юрий Сергеевич ошалело уставился в лицо Гены, который почему-то держал его на руках, а потом задница загорелась от удара и из горла вырвался, наконец-то, возмущенный рев Юрия Сергеевича, которого сознание обожгло болью.

- НЕЕЕЕЕЕЕТ! – взвыл Юрий Сергеевич, глядя на умиляющиеся лица. Он отдышался и снова заревел. – ОПЯЯЯТЬ?!

- Сынок, - протянула Катя.

- Конец близок? – тихо усмехнулся Гена, забирая Юрия Сергеевича. Он пожал плечами, глядя в его безумные глаза, и добавил с едким смешком. – Какая ирония. Это только начало.

- Наш сын. Юрий Майкл Стоунс. Привет. Я твой папа, - с гордостью продекламировал Тревор, беря Юрия Сергеевича из рук Гены. И крик сморщенного младенца в третий раз взорвал тишину стерильного помещения.

Показать полностью
97

«Сигаретку?»

«Сигаретку?».  © Гектор Шульц


Вечером Ярослав отходил ко сну с прекрасным настроением. Только что он закончил читать книгу моднейшего в Сети автора Люка Стрёма. «Бросаю курить. Раз и навсегда» - называлась книга. Ярославу её подарила девушка, которой надоело, что от парня разит пепельницей, а ноготь его указательного пальца правой руки неприятного, оранжевого цвета.


Ярик поступил, как мужчина. Он честно прочел книгу, честно и долго всматривался в иллюстрации карликов и копченых гомункулов, пораженных органов и жизнерадостное лицо Люка Стрёма, скалившееся с обложки, честно обдумывал каждое прочитанное предложение. И когда закончил читать, нацепил на лицо суровое выражение, подошел к зеркалу и громко обратился к своему отражению:

- Я больше не буду курить! – Ярославу понравился звук собственного голоса; суровый, властный, мужской. Он улыбнулся и, подмигнув отражению, повторил фразу, как учил моднейший автор. Затем, почистив зубы и умывшись, Ярик отправился в кровать, чтобы начать следующий день с чистого листа.


Ночью ему снился отец, который со слезами на глазах стоял рядом с маленьким Яриком, держал в левой руке мрачную офицерскую портупею, а в правой сжимал мятую пачку «Явы», найденную в школьном рюкзаке сына. Потом приснилась мать, без остановки глотающая валокордин и смотрящая на сына так, будто Ярик признался ей в нетрадиционной сексуальной ориентации и осквернении престарелого соседского пуделя Жорика.

- Все простила бы… - вздыхала мать, давясь невкусным валокордином. – Но это…

- Я больше не буду, мам! – кричал Ярик, но понимал, что отказаться от сигарет будет сложно. Даже лиловая задница после вдумчивого общения с отцовской портупеей уверяла, что нельзя просто так взять и бросить курить.


Потом Ярославу приснился институт, в котором он грыз гранит науки в течение пяти лет. Ему снилось, как он несколько раз бросал курить, но тут же тянулся к пачке, если суровый профессор Щеканский бледнел, читая рефераты юного Ярика. Ярослав постоянно тянулся к сигарете; после пары бутылок запотевшего «Жигуля», во время утреннего кофепития, ну а после секса сам табачный бог велел закурить сигаретку.


- Я больше не буду курить! – плаксиво кричал Ярик и морщился от звука собственного голоса. Теперь голос был не суровым, а мягким, как пластилин, расплавленный в порядке опыта на батарее в родительской спальне лет в семь. Но Ярик не сдавался и продолжал кричать. Сны ему снились беспокойные. И в каждом фигурировала сигарета. Мрачно алел уголек на конце и мрачно уходил в темноту беспокойного сна сизый дым. Иногда он складывался в слова, но Ярик уже крепко спал и не собирался утруждать мозг, чтобы тот разобрался со странными посланиями.


Утром настроение изменилось. Куда только девалась уверенность и суровость. Ярик поднялся с кровати, взглянул на часы и поморщился. Начался новый день, и рука Ярика автоматом потянулась к пачке сигарет, лежащей на тумбочке. Рука, уверенно, как и всегда, вытянула сигарету и поднесла её ко рту, но рот Ярика внезапно отказался принять такой привычный дар. Губы сжались в гневную гримасу, а из горла донесся сиплый рык. Рука, словно испугавшись, смяла тонкую сигарету и швырнула её на пол. От греха подальше. Но грех не бодрствовал. Он принялся искушать Ярика со всей доступностью и изобретательностью.

Рот наполнился тягучей слюной, руки и ноги заныли, а в легких засвербело, когда мозг, вступивший в сговор с грехом, принялся подкидывать Ярику соблазнительные образы. Ярослав лишь мог бессильно наблюдать, как в голове проносятся картинки, где он закуривает сигарету, улыбается и выдыхает дым в утреннее небо. И так хорошо ему, и сразу зуд в груди прекращается, и голова проясняется, и даже жить хочется.


- НЕЕЕТ! – тонко крикнул Ярослав, прижимая ладони к ушам. Грех поперхнулся искушением, а мозг впал в кратковременный ступор, превратив Ярика на секунду в овощ. За стеной прекратили совокупляться Петровы-Зинченко, услышав этот крик отчаяния. Икнул и исцелился от запора хронический язвенник Пётр, держа в скрюченных пальцах дымящуюся беломорину. На минуту излечилась от маразма баба Катя и вполне нормально съела манную кашу, а не метнула её в стену, из-за чего её дочь Наташа тоже впала в ступор и сожгла к чертям собачьим блины на воде. А Ярик с трудом восстановил дыхание, сжал зубы и повторил ту же фразу, что и перед отходом ко сну. – Я больше не буду курить! – и, поднявшись, направился в туалет. Впервые за двадцать лет без сигареты.


Выйдя на улицу, Ярик улыбнулся. Мозг перестал мучить его соблазнительными картинами, а в груди перестало свербить. Даже воздух стал как-то слаще и приятнее, чем обычно. Но тревожное ощущение, затаившееся в низу живота, вспорхнуло к горлу, когда Ярослав подошел к остановке троллейбуса.

Он поздоровался с Юрой, своим коллегой, и, подняв воротник, хмуро посмотрел на руку Юры, в которой дерзко и желанно тлела сигарета.


- А вот и я! – радостно пропела слюна, заполняя рот.

- Кхе-кхе, - кашлянули легкие, с жадностью втягивая дым, который ветер случайно отнес к носу Ярослава.

- «Попроси сигаретку, а?» - робко спросил мозг, включаясь в работу.

- От одной ничего не будет, - шершаво прошелестел грех.

- Нет. Я больше не буду курить! – процедил Ярик и глупо улыбнулся, поймав на себе тревожный взгляд Юры.

- Ладно, - пожал тот плечами, смотря на коллегу, как на дебила. Он опасливо сделал шаг назад, словно боялся, что Ярослав сейчас в него соплями кидаться начнет и, глубоко затянулся дымом. Голубые глаза Юры расширились, когда перед его лицом возникло лицо Ярослава. Прежде спокойный и улыбчивый Ярик натурально пыхтел от гнева. Губы побелели и превратились в две ниточки, глаза налились кровью, а ноздри опасно раздулись, с шумом втягивая выдыхаемый Юрой дым. – Ты чего, Ярик? Сигарету дать?

- НЕЕЕТ! – взвыл тот и, покачав головой, бухнулся на скамью, распугав утренних бабушек с тележками, которые направлялись на птицефабрику за свежим десятком яиц. Беременная девушка, стоящая чуть поодаль, побледнела и прижала руку к животику, словно стараясь защитить будущего члена общества от неадеквата. Даже спящий в углу остановки бомж Валера проснулся и с ужасом посмотрел на безумного человека, который скрежетал зубами и бешено вращал глазами по сторонам.

Но реакция людей не волновала Ярика. Его глаза, вступив в сговор с мозгом и грехом, тоже решили внести лепту в искушение. Они выхватывали все, так или иначе связанное с сигаретами. Далекий дымок от костра из опавших листьев, надпись «ТАБАК» на дверях закрытого магазина, аккуратные разноцветные пачки сигарет, которые поштучно продавала старушка у остановки. Там были и семечки, и орешки, но глаза и мозг жадно пожирали взглядом только сигареты. Был там и любимый Яриком «Честер», из-за чего рот снова наполнился жадной слюной, а в горле раздался крик умирающей чайки. Легкие молили о затяжке.

- Хотя бы одну, Ярик! – взывали они, но Ярослав мотал головой и думал о работе. Там соблазнов будет куда больше. И наконец, он, решившись, подошел к старушке и, проведя языком по губам, ткнул деревянным пальцем на стакан семечек.

- Дайте, пожалуйста, - прохрипел он и натянуто улыбнулся, когда старушка смерила его настороженным взглядом.

- Десять рублей, - буркнула она и добавила: - Деньги сразу давай. Знаю я вас. Семечки возьмешь, а потом дёру.

- Пожалуйста, - Ярик протянул ей потемневшую монетку и, вздохнув, взял предложенный кулёк с семечками. Затем, охнув, помчался к троллейбусу, который чуть не пропустил.


В троллейбусе грех активизировался, ведь помимо ароматов нечищеных зубов, перегара и чесночка потянуло и сигаретами. Ярослав, забившись в угол и уткнувшийся носом в окно, вдруг подобрался, как ищейка и с ненавистью осмотрел нутро рогатой повозки, ища источник запаха. Всюду были лишь одни сонные и безразличные лица, но Ярик их всех ненавидел. Желал лишь одного. Поскорее доехать до работы и погрузиться с головой в эту самую работу. Может тогда грех заткнется.

Ярик пулей промчался мимо курилки рядом с офисом, даже не взглянув на удивленных коллег, которые затаривались никотином перед рабочим днем. Он промычал что-то невнятно охраннику, от которого пахнуло табаком, и лишь в лифте облегченно выдохнул. Тогда Ярик не знал, что основное испытание ждет его впереди. И испытание не заставило себя долго ждать.


- Ярослав, привет. Погоди, не убегай, - благодушно улыбнулся начальник отдела, Денис Игоревич. Ярик, как зомби, жадно посмотрел на пачку сигарет, которую держал в руках толстяк и, сглотнув поющую слюну, кисло улыбнулся. И побледнел, когда начальник продолжил. – Пойдем, покурим. Поговорить надо.

Разговор продлился полчаса, но Ярослав, хоть убей, не помнил, о чем он был. Все, что он мог делать, так это жадно смотреть на Дениса Игоревича, который вальяжно курил, расположившись на лавочке в курилке, и что-то говорил. Ярик машинально кивал, улыбался и чувствовал нутром, как дым расползается в легких, как щекочет горло и наполняет голову легким хмельком. Иногда Денис Игоревич улыбался, иногда удивлялся и кивал головой в такт Ярику. Выуживал новую сигарету под тихий скрип зубов подчиненного и, чиркнув зажигалкой, снова заставлял того давиться слюной и мысленно крыть на все корки грех. Итогом беседы стало то, что Ярик очнулся на своем рабочем месте и удивленно осмотрел стол, половину из которого завалили фантики от конфет, редкая шелуха от семечек и смятые бумажки. Коллеги косились на него и предпочитали без нужды не трогать парня. Юра в курилке уже всем сообщил, что Ярик бросает курить, и последний теперь ловил на себе сочувственные взгляды других.


Работать упорно мешал грех, словно почувствовавший власть над слабым человеком. Он снова принялся искушать Ярослава, но тот мотал головой и, вперив безумный взгляд в монитор, копался в таблицах. Ярик шипел, тонко мычал, душил в груди умирающую чайку и давился семечками. За полдня работы он съел примерно три кулька, за которыми пришлось бегать на ближайший магазин и там снова бороться с греховными мыслями и отводить глаза от поштучных сигарет. От семечек сохло горло и курить хотелось еще сильнее. А еще хотелось убить Люка Стрёма и девушку, подарившую Ярику его книгу. Хотелось убить начальника, Юру, от которого пахло сигаретами. Хотелось вырвать из его нагрудного кармана пачку и забить её ему в рот. Но Ярослав сдерживался. Язык распух от соли, которой были покрыты купленные в магазине семечки. Нёбо саднило от конфет, а в голове гулял ветер. Но Ярослав сдерживался. Он даже не удивился, когда узнал, что во время беседы с Денисом Игоревичем согласился поработать и на этих выходных, и на следующих. Ярик понимал, что скоро придет черед последней битвы.


Вечером он сидел за кухонным столом и напряженно буравил тяжелым взглядом пачку сигарет, которую не стал брать на работу. Ярик вытащил сигарету, поднес её к носу и шумно вдохнул аромат дешевого табака, после чего скрипнул зубами. За стеной снова стали совокупляться Петровы-Зинченко – шумно, страстно и нелепо. Но звуки, пусть и приглушенные грехом, хоть как-то отвлекали Ярика от мыслей о сигарете. Он вздрогнул, услышав сверху клокочущий рев медведя. Не иначе хронический язвенник снова мается животом. И улыбнулся, когда грех вдруг ослабел, а сигарета, которую Ярик по-прежнему держал в руках, не вызывает ядовитого желания.


Улыбнувшись еще шире, Ярослав направился в комнату и достал с верхней полки шкафа недоделанную модель американского вездехода и клей в пластиковой баночке, после чего вернулся на кухню. Сигареты он спрятал в нижний ящик, где хранилась сода и прочие малонужные вещи, а затем приступил к сборке вездехода. Не пищала слюна, заполняя собой рот. Не билось в тревоге сердце, жаждущее затяжки. Мозг нашел себе новую забаву и внимательно следил, чтобы Ярик аккуратно приклеил колесо на то место, куда нужно. Молчал и грех, тщетно пытаясь выбраться из ямы, куда его столкнуло занятие Ярослава. Лишь ночью грех вновь получил силу.


*****

- Одну сигаретку, дружище, - шершаво прошелестел Грех, пихая душу дремлющего в кровати Ярослава к соблазну. – Ну, чё ты… давай.

- Ничего не будет, - подтвердил Мозг, скучавший от безделья и вступивший с грехом в противоестественную связь.

- Всего одну затяжечку, - хрипло кашлянули Легкие. – Один раз не табаколюб.

- Ага. От одной сигареты плохо не будет, - поддакнуло Сердце и замолчало, когда из темноты к ним пришло нечто маленькое, но суровое.


Сердце не успело спросить имени незнакомца, как получило сокрушительный удар под дых и отправилось дремать в угол. Оно было без сознания и билось в обычном замедленном ритме. Охнули Легкие, когда их поймали на излом и швырнули в стену, заставив выплюнуть кашель и мокроту. Плаксиво взвыла Слюна, исчезая с невероятной скоростью. А Мозг испуганно засмеялся и стал пятиться назад. Из-за его плеча выглядывал Грех, чьи глаза округлились от ужаса. Удар! И мозг отправился в тот же угол, где с блаженной улыбкой храпело Сердце.


- Только без рук! – предостерегающе произнес Грех. И получил кулаком в зубы. Потом в живот. А потом на него обрушился град из ударов. Грех попискивал и пытался подняться на ноги, но не мог. Еще никогда его не лупили с такой силой. Напрасно он взывал к Ярославу и молил о помощи. На каждый крик следовал еще один удар. Сильнее и сильнее.

Удары прекратились внезапно и Грех, приоткрыв целый глаз, со страхом посмотрел в сторону чего-то маленького, но сурового. Оно, на правах победителя, удалялось в темноту, и лишь напоследок окинуло поле боя внимательным взглядом. Но увидев, что больше никто не сопротивляется, окончательно ушло.


Грех вздохнул и со скрипом поднялся на ноги. Губы были разбиты и превратились в раздавленный помидор. Левый глаз заплыл и стал похож на то, что находилось внизу, и над чем иногда посмеивался Мозг. Ребра болели и, скорее всего, были поломаны, а дышалось с диким трудом. Грех снова вздохнул и понял, что ему повезло.

Тихо шевельнулся в углу Мозг, приходя в себя. Дернулось Сердце и Легкие. Встревоженно выглянула из-за угла Слюна. Но в голове Греха вертелся лишь один вопрос.


- Что это было, мать вашу? – спросил он и сделал это тихо, потому что кто знает, правда ли ушло то маленькое и суровое.

- О, братан, мы сами её боимся, - буркнул Мозг, щупая подбитый глаз. – Иногда она маленькая и не показывается, но если вылезла, то все. Тушите свет. С каждым приходом будет все больше и больше становиться.

- Да что это, черт возьми, за хрень-то такая? – вспылил Грех и заткнулся, когда в темноте раздалось вкрадчивое покашливание. Маленькое и суровое все еще было там и вот у Греха разом заныли все ушибы и раны. – Простите, простите. Только не бейте больше. Только не по лицу, пожалуйста.

- Мы стараемся не называть её имени, но раз она вылезла, то теперь не успокоится, пока от тебя не избавится, - хмыкнули Легкие, дыша с присвистом. Грех задрожал, предчувствуя кончину, и крики совокупляющихся Петровых-Зинченко за стеной вдруг превратились в предсмертные вопли.

- Что это такое? – еле слышно спросил Грех и лишь Мозг, вздохнув, подошел ближе и прошептал ему на ухо.

- Это, дружок, Сила Воли. Пробудил ты, тебе и расхлебывать, - Грех ошарашенно посмотрел в темноту, откуда явилось маленькое и суровое, а потом его бросило в холодный пот. Мозг говорил с ним так, словно он уже не жилец. Напрасно Грех взывал к Ярославу.

Тот спал и улыбался во сне. Он знал, что теперь бороться с Грехом будет гораздо легче. Его борьба пробудила Силу Воли.

Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: