Изгиб гитары проклятой. Глава 5. Точно Бухарест?!
Разговор закончился. Цепелюк опустил телефон. Его ярость схлынула, оставив после себя холодную, почти металлическую уверенность. Он вышел на контакт. Но теперь ему предстояла не магическая дуэль, а переговоры с существом, которое, возможно, понимало природу проклятия лучше его самого. И ехать придётся в ненавистный Бухарест.
Адреналин и ярость от разговора всё ещё гудели в жилах, требуя выхода. Цепелюк встал, сгрёб со стола пачку самых дешёвых сигарет (для таких моментов они подходили лучше трубок) и вышел на крошечную кухню. Распахнул форточку. Ночной воздух был холодным и пахёл дымом из труб.
Вдалеке, за крышами, тускло светился центр Клуж-Напоки — островки цивилизации в море тьмы, которую он так хотел постичь. И где-то там, далеко на юго-востоке, лежал противный, шумный Бухарест, а в нём — гитара и старый цыган, который её стережёт.
Чувство было не триумфом, а дикой, животной азартной лихорадкой. Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым в чёрный квадрат окна и не сдержался. Негромко, но сдавленно, полной грудью крикнул в ночь:
— Ахуенно!
И тут же, для пущей убедительности, ударил кулаком по кухонному столу. Стол, видавший виды, жалобно заскрипел, а по трубам отопления тут же прокатился сухой, металлический стук: БАМ-БАМ-БАМ-БАМ!
Снизу, сквозь перекрытия, донёсся тонкий, но яростный, как пила, голос:
— Опять?! В три часа ночи орёшь, как ненормальный?! И телефоном орал, и сейчас! Я полицию вызову! Беспредельщик!
Цепелюк замер. Его великие планы по поглощению Тьмы разбились о реальность в лице бабки-соседки, тети Марии. Он глубоко вздохнул. Конфликтовать было нельзя. Она, в отличие от любопытных молодых соседей, была идеальным прикрытием: ворчливая, ни с кем не общающаяся, слепая к странностям, но с острым слухом на нарушение спокойствия. Благодаря её своевременным жалобам на «шум» ему как-то раз удалось сорвать визит участкового как раз в середине одного... шумного ритуала.
Он высунулся в форточку и крикнул вниз, в чёрный провал двора, самым вежливым, почти виноватым тоном, какой только мог изобразить:
— Виноват, тётя Мария! Нервы! Больше не буду! Спокойной ночи!
Снизу послышался недовольный, но уже не такой яростный буркот, и затем — тишина. Кризис был исчерпан.
Цепелюк потушил сигарету. Теперь, когда бытовой шторм утих, можно было думать. Бухарест. Послезавтра. Встреча с легендой. Нужен был план презентации. Как объяснить старомy цыганy, торговцу смертями, свою идею о слиянии с вселенской пустотой через гитару-вампира? На пальцах.
Он посмотрел на свою руку. Пальцы. Объяснить на пальцах... Возможно, буквально. Не словами, а жестами, которые будут сами по себе магическим кодом. Или... показать ему нечто такое, что переубедит сразу. Например, силу своих чернил, но не как атаку, а как... доказательство концепции.
Он вернулся в комнату, сел перед чернильницей-черепом. Нужно было приготовить не оружие, а демонстрационный образец. Маленькое заклятье, которое не навредит, но поразит воображение старого афериста. Что-то связанное с лесом Хоя-Бачу, с копьями, с циклом. Чтобы цыган понял: этот чокнутый не просто хочет гитару — он видит ту же бездну, что и сам цыган, только с другого края. Влад решил отправиться и отметить эту маленькую победу в один бар, который мало кто в городе знал, кроме просвещённых. Он находился в заброшенной четырёхэтажке недалеко от центра. Чтобы туда точно никто не заходил – спят несколько бомжей, когда как сам бар находился в подвале. Секюрити там толком не нужно ибо, ибо печати всё прекрасно там держали в секрете.
Запах был ошеломляющим ещё на подходе: сверху — густой, сладковато-горький дух человеческого отчаяния и немытого тела (бомжи), а из чёрного провала подъезда в подвал тянуло волной — табак, перегорелое масло, дешёвый алкоголь и что-то ещё... сладковато-металлическое, как запах старой монеты, побывавшей в потной ладони.
Цепелюк прошёл мимо стриптиз-зала, где в тусклом красном свете силуэты с неестественно плавными движениями извивались под музыку, от которой болели зубы. Он мельком увидел пару молодых людей с остекленевшими глазами, которые уже не понимали, платят они деньгами или чем-то иным за секс.
В зале с боулингом и казино стоял грохот — не только шаров, но и сдавленных криков, смеха, похожего на рыдания. Один тип в потёртом пиджаке ставил на кон свою память о первом поцелуе. Цепелюк видел, как из его головы вытянули блестящую, как жемчужина, нить и унесли к дилеру.
Он проследовал в третий зал — собственно бар. Здесь было относительно тихо. Освещение — пара коптящих газовых фонарей. Барная стойка — груда бетонных блоков, накрытая дверью. За ней стоял бармен — существо с лицом, на котором, казалось, навсегда застыло выражение скучающего равнодушия, и с руками, покрытыми татуировками, которые не просто украшали, а двигались, медленно переползая с места на место.
Цепелюк кивнул. Они были знакомы.
Цепелюк: Тенктуру. «Сердце дракона». Двойную.
«Сердце дракона» — это была не метафора. Местные старики-травники умудрялись настаивать полынь и зверобой на чём-то таком, что после первой рюмки в груди разливалось настоящее, низкое, тёплое пламя, а в голове прояснялось так, что становилось видно суть вещей. Идеальный напиток для подготовки к серьёзным переговорам.
Бармен без слов налил мутную жидкость цвета ржавчины в не очень чистый стакан. Цепелюк взял его, пристроился в углу на ящике из-под пива и залпом выпил половину. Огонь прошёл по пищеводу и развернулся в желудке, как зверь, устраивающий лежбище. Мир стал чётче, резче. Он видел теперь настоящий облик бармена — некоего мелкого элементаля договоров и забытых обещаний. Видел следы на руках посетителей — одни светились недавно потерянными годами жизни, другие — приобретёнными чужими снами.
Сюда иногда заглядывали те, кто знал толк в сделках. Возможно, стоило понаблюдать. Или даже спросить совета. У бармена, например. За определённую плату.
Цепелюк сделал ещё глоток, чувствуя, как пламя в груди начинает жечь не тело, а мысли, выжигая из них сомнения, оставляя только холодную, обожжённую решимость.
Он увидел небольшой шабаш вампиров, которым он кивнул. Он так с ними поздоровался, а потом зашёл в туалет. Одну стриптизёршу загипнотизировал вампир. Она танцевала среди писуаров, когда вампир смотрел облокотившись, как она танцует и с угрюмой улыбкой, он воткнул зубы в её шею. Она выглядела как бэмби. Танцевала под музыку из туалета, а из глаз, ушей и носа начала течь кровь из-за давления. Цепелюк дал ему леща и фыркнул, сказав, что по правилам не здесь пить надо, а в стриптиз-баре договариваться, и он нарушает правила, ибо опять мыть всю ночь надо будет туалет кому-то.
Туалет пах, как и положено такому месту — отчаянно. Но кроме обычных запахов, здесь витал сладковатый, приторный аромат свежей крови и магии.
Цепелюк вошёл как раз в кульминационный момент. Стриптизёрша, с лицом, застывшим в блаженной, пустой улыбке (гипноз вампира — дешёвый, но эффективный), плавно извивалась между писсуарами под хриплую музыку из чьего-то телефона, валявшегося в раковине. Вампир, молодой и явно неопытный выскочка в слишком новом кожаном плаще, облокачивался на стену, смотря на это с видом пресыщенного эстета. И затем, с театральным вздохом, вонзил клыки ей в шею.
Эффект был мгновенным и безвкусным. Под давлением её тело дёрнулось, и из глаз, ушей и носа хлынули тонкие струйки крови, окрашивая её белое лицо в жуткий клоунский грим. Она продолжала танцевать, будто не замечая.
Цепелюк смотрел на это несколько секунд с выражением глубокого профессионального отвращения, как сантехник на прорвавшуюся канализацию. Затем он решительно шагнул вперёд и с размаху дал вампиру по затылку звонкий, сочный лещ.
ЧПОК!
Вампир ахнул, отскочил от стены, выпустив из зубов свою «добычу». Девушка беззвучно осела на грязный кафель.
Цепелюк (с холодным, начальственным фырканьем): Правила читал, сопляк? Место для питья — стриптиз-бар. Там стены пропитаны, полы просмолены, и есть стоки. Тут — туалет. Его потом мыть. Кому? Мне? Тебе? Бармену, у которого и так татухи чешутся? Ты нарушаешь регламент и создаёшь лишнюю работу.
Вампир, потирая затылок, смотрел на него не со злобой, а с растерянностью и страхом перед старшим, более опытным существом.
Вампир (заикаясь): Я... я просто... атмосферу хотел...
Цепелюк (перебивая): Атмосферу? Видишь эту... эстетику? (Он кивнул на девушку в луже крови и нечистот). Это не атмосфера. Это антисанитария. И дурной тон. Теперь слушай сюда. Или ты её дочищаешь и уносишь в бар, где её потом вынесут как положено, или я расскажу бармену, что у него в сортире новые Пабло Пикассо появляются. Он тебе такие «татухи» нарисует, что твоя мама-вампиресса не узнает.
Угроза сработала. Бармен в этом заведении был непререкаемым авторитетом. Вампир, бормоча извинения, потащил бесчувственную девушку прочь, стараясь не размазывать кровавые следы.
Цепелюк с отвращением сполоснул руки (туалетная магия — не самое приятное) и вышел обратно в бар. Инцидент был исчерпан. Он вернулся к своему стакану с «Сердцем дракона». Возмутитель спокойствия был наказан, порядок восстановлен. Теперь можно было снова думать о важном — о предстоящей встрече в Бухаресте.
Но, возможно, этот мелкий инцидент привлёк чьё-то внимание. Может, к нему теперь кто-то подойдёт — или сам бармен, или кто-то из наблюдавших, оценивший его принципиальность и знание правил.
Цепелюк только вышел из туалета, вытирая руки о плащ, как почувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, старый, как вино в дубовой бочке. Из самого тёмного угла бара, за столиком, где обычно никто не сидел, на него смотрел мужчина в безупречно старомодном, но дорогом костюме. Его лицо было бледным и гладким, но в глазах стояли целые века усталости и холодного любопытства. Это был Старший. Не по званию в какой-то иерархии, а по факту. Существо, которое помнило, как тут был не бар, а просто сырой подвал.
Он не поманил пальцем. Он просто слегка кивнул в сторону пустого стула напротив себя. Приказ, замаскированный под приглашение.
Цепелюк, не проявляя ни страха, ни подобострастия, подошёл и сел. Поставил свой стакан на стол.
Старший (голос был тихим, но заполнял всё пространство между ними, заглушая шум из зала казино): Мой... юный родственник. Он нарушил правила. Вы его поправили. Благодарю. Беспорядок в таких местах ведёт к вниманию со стороны... внешних служб.
Он говорил о «внешних службах» так, будто это были не полицейские, а нечто куда более неприятное — может, охотники, может, конкурирующие кланы, а может, просто налоговая.
Цепелюк (кивая): Правила существуют для выживания всех. Не только вашего... родственника.
Старший пристально посмотрел на него, его взгляд скользнул по чернильнице-черепу, торчащей из кармана Цепелюка, и по его рукам.
Старший: Вы не наш. Но вы знаете правила. И вы... пахнете интересно. Лесом. Старой кровью. И свежими... чернилами. Вы готовитесь к чему-то.
Это не был вопрос. Это было констатацией факта. Старшие вампиры чувствовали приготовления, как барометр — давление.
Цепелюк (после паузы, решаясь на полуправду, которая может быть полезной): Готовлюсь к разговору. В Бухаресте. С одним старым... коллекционером. Один предмет обсудим. Очень «жадный» предмет.
Старший медленно улыбнулся. В его улыбке не было ни капли тепла.
Старший: А... Бухарест. Шумный город. Там мало лесов, много... алчности. (Он сделал паузу, как бы вспоминая). Коллекционер... цыганского происхождения, часом? Старый, с гитарой, что возвращается к нему, как дурная монета?
Цепелюк не дрогнул, но внутри всё насторожилось. Он знает.
Цепелюк: Возможно.
Старший одобрительно кивнул, как учитель, услышав правильный ответ.
Старший: Тогда совет. Не предлагай ему денег. Он их презирает, хоть и любит как бы это странно не звучало. Предложи... историю. Такую, которую он ещё не слышал. И будь осторожен с его «племянниками». Они быстры. И не пьют кровь... предпочитают кости ломать. Для баланса.
Он отпил из своего бокала — жидкость внутри была густой и тёмно-рубиновой.
Старший: И ещё... если тот предмет действительно «жадный»... он может быть интересен и не только вам, и не только цыгану. В этом городе есть слухи. О гитаре, которая... притягивает определённые события. Если вы возьмёте её — убедитесь, что за вами не следят другие... коллекционеры. Более молчаливые.
Он дал понять, что разговор окончен. Цепелюк получил предупреждение и совет от неожиданного союзника. Мир магии Бухареста оказался тесен, и гитара уже давно находится на радарах у разных сил.
Цепелюк кивнул в знак благодарности, допил своё «Сердце дракона» и поднялся. Теперь у него была не только цель, но и карта минного поля.
«Сердце дракона» горело в груди ровным, ясным пламенем. Из старых, хрипящих колонок лилась меланхоличная, чуть искажённая мелодия венгерского кабаре — тоскливый цимбал, скрипка и хриплый женский вокал, певший о любви, потерянной где-то между двумя мировыми войнами. Это накладывалось на грохот шаров из соседнего зала и создавало сюрреалистичный, но удивительно гармоничный для этого места саундтрек.
Цепелюк наблюдал, как дым его трубки клубится в такт мелодии. Он чувствовал взгляд Старшего вампира, всё ещё resting на нём. Тот совет был ценен. А в таком месте, где информация — валюта круче любой монеты, стоит инвестировать в отношения.
Он аккуратно поставил трубку, отпил из стакана и повернулся к тёмному углу. Его движение было не резким, а почти церемонным. Он слегка наклонил голову — не поклон, а знак внимания равного к равному.
Цепелюк (голосом, который старался быть мягче обычного, но всё ещё сохранял свою стальную сердцевину): Прошу прощения за беспокойство. Ваш совет... бесценен. Позвольте, по старой и, возможно, устаревшей формальности, спросить — как к вам следует обращаться? Меня зовут Влад.
Он представился своим истинным именем — редкий знак доверия (или расчёта) в этих кругах. Многие здесь пользовались кличками или титулами.
В тёмном углу что-то шевельнулось. Старший вампир не улыбнулся, но его веки слегка приопустились, что в его языке тела могло означать одобрение.
Старший (его голос, казалось, вплетался в музыку кабаре, становясь её частью): Формальности... они, как эта музыка. Старомодны. Ненужны многим. Но тем, кто понимает... создают рамки, в которых можно существовать, не теряя себя в хаосе. (Пауза). Меня когда-то звали Кароем. Теперь... многие называют просто Старшим. Карой — тоже приемлемо.
Он предложил укороченный, почти фамильярный вариант. Это был ответный жест, уровень выше простой вежливости.
Цепелюк (кивая): Карой. Благодарю. Музыка... подходящая. Напоминает, что даже вечные вещи имеют свою историю и свой... вкус упадка.
Карои медленно отпил из своего бокала. Его взгляд стал рассеянным, будто он вслушивался не в слова, а в саму суть собеседника.
Карои: Вкус упадка... Да. Ты готовишься иметь дело с предметом, который сам — квинтэссенция упадка. Он не просто забирает жизни. Он питается ими, как эта музыка питается тоской по тому, чего уже нет. (Он перевёл взгляд на Цепелюка). Ты хочешь не контролировать его. Ты хочешь... понять его аппетит. Сравнить со своим. Опасная затея, Влад.
Цепелюк не стал отрицать. В присутствии такого существа ложь была бесполезна.
Цепелюк: Понимание — первый шаг к преображению. Или к слиянию.
Карои тихо фыркнул — звук, похожий на шелест сухих листьев.
Карои: Слияние. С гитарой? Или с тем, что стоит за ней? Той пустотой, что ты ищешь? (Он помолчал). Цыган... он понимает в сделках. Он продал эту пустоту много раз, в красивой упаковке. Но он сам её не ест. Он... дегустатор. Он пробует на вкус жадность покупателей. Твоя жадность ему покажется... необычной. Это хорошо. И плохо. Он захочет попробовать её на прочность.
Разговор принял неожиданно глубокий оборот. Карои видел не просто гитару или цыгана — он видел мотивацию Цепелюка. И оценивал её.
Цепелюк: А как бы вы... проверили на прочность такую жадность?
Карои впервые за вечер показал нечто, отдалённо напоминающее улыбку.
Карои: Я? Я бы предложил тебе выбор. Взять гитару и уйти. Или... остаться здесь, слушать эту музыку и наблюдать, как угасают другие. Вечность в качестве зрителя — тоже род пустоты. Более спокойной.
Это был философский удар ниже пояса. Карои предлагал альтернативу: бесконечное, пассивное наблюдение за чужой смертью вместо активного стремления к собственной трансформации через поглощение.
Цепелюк задумался, его пальцы сжали стакан. Музыка кабаре лилась вокруг, рассказывая о потерях, которые уже никого не волновали, кроме певицы из прошлого.
Цепелюк (наконец, твёрдо): Зритель... остаётся в рамках картины. Я хочу взглянуть на холст с обратной стороны. Увидеть гвозди, держащие его на стене. Или самому стать этим гвоздём.
Карои медленно кивнул, как будто получил ожидаемый и удовлетворительный ответ.
Карои: Тогда удачи, гвоздь. Не дай вбить себя в первую же стену.
Беседа была окончена. Цепелюк получил не только имя и совет, но и испытание своей собственной решимости на словах. Теперь оставалось подтвердить её делом — в Бухаресте.
Он допил свой напиток, кивнул Карою в знак благодарности и уважения, и на этот раз действительно направился к выходу, унося с собой эхо старой музыки и взгляд древнего существа, который, возможно, впервые за долгое время увидел нечто... интересное.
Цепелюк подошёл к барной стойке. Деньги лежали на бетонной плите между ними как немой договор.
Цепелюк (не убирая денег, положив руку рядом): Это не плата за уборку. Это — плата за внимание. И за ответы на два вопроса. Коротких.
Бармен накрыл ладонью купюры. Деньги исчезли.
Цепелюк (первый вопрос, тихо): Цыган в Бухаресте. Тот, что с гитарой. С ним тут кто-нибудь имеет дело? Кроме вампиров?
Бармен, не моргнув, выдал информацию про «пахнущих сталью и обидой», вероятно, какие-то разборки украинцев и цыган. Цепелюк кивнул, воспринял.
Цепелюк (второй вопрос, ещё тише, но чётче): Второе. Замолксис. Не миф. Культ. Жертвы, копья, обновление. Говорят, в этих землях что-то осталось. Не артефакты — знания. Свитки, записи, утерянные страницы. У кого искать? Кто тут копает в такую... глубокую старину?
Вопрос был не про гитару, а про саму суть силы, с которой Цепелюк столкнулся в лесу. Бармен замер. Его бегающие глаза остановились. Даже татуировка-кобра на его шее замерла, будто прислушиваясь. Вопрос был серьёзным, опасным и... дорогим.
Бармен (после долгой паузы, его голос стал ещё более сиплым, почти шёпотом): Замолксис... Это не коллекционная монетка. Это корень. Гнилой. Ты лезть собрался?
Цепелюк молча кивнул.
Бармен вздохнул, словно взваливая на себя новую тяжесть.
Бармен: Ладно. Твои деньги. Есть... один. Не здесь. В Сибиу. Бывший архивариус, теперь — крыса в подвалах библиотек и... костёлов. Собирает то, что церковь хотела сжечь, а историки — забыть. Зовут его Эмиль. Но он не выходит к первому встречному. Нужно слово. Скажешь ему... «Копьё ищет пашню». Он поймёт. Больше ничего не знаю. И знать не хочу.
Цепелюк запомнил: Сибиу. Эмиль. «Копьё ищет пашню». Это была нить, возможно, ведущая к пониманию ритуала, который он видел. К пониманию того, как превратить гитару-вампира в «семя» для нового, ужасного урожая.
Цепелюк: Благодарю. Это... существенно.
Бармен мотнул головой, отгоняя дальнейшие расспросы.
Бармен: Вали уже. И с этим... Эмилем осторожней. Он сам почти стал тем, что коллекционирует. Сухой, жёлтый, и пахнет пылью от костей.
Цепелюк развернулся и направился к выходу. Теперь у него был не только пункт назначения (Бухарест), но и промежуточная цель (Сибиу, до или после сделки?). И мощный пароль.
У выхода он увидел того самого лысого мужика в куртке. Подошёл.
Цепелюк (нейтрально): Мише сказал, что ты разбираешься в картах.
Мужик медленно поднял на него взгляд. Его глаза были усталыми и всё видящими.
Таксист: Карты, маршруты, расписания... Разбираюсь. Куда и когда?
Цепелюк: Сибиу. Послезавтра, на рассвете. Тихий выезд. Обратно — не знаю когда.
Таксист кивнул, достал телефон.
Таксист: Будет. Машина будет в двух кварталах отсюда, серый фургон. Будь там. Никаких чемоданов с сюрпризами.
Договор заключён. Теперь у Цепелюка был план: завтра подготовка, послезавтра — выезд в Сибиу к архивариусу Эмилю, чтобы вооружиться знанием перед встречей с цыганом в Бухаресте. Или, может, наоборот — сначала гитара, а потом уже её осмысление через призму древнего культа?
Он вышел из вонючего подвала в холодную ночь. Путь был намечен.
Холодный воздух после душного подвала обжёг лёгкие. Цепелюк уже сделал несколько шагов, как услышал тихое, влажное шуршание. Из-за горы вонючих чёрных мешков выползла фигура.
Это была та самая стриптизёрша. Её дешёвый блестящий наряд был в грязи и бурых пятнах. Лицо она вытирала грязным платком, смазывая по щекам струйки запёкшейся крови, что вытекли из её глаз, ушей и носа. Движения были медленными, неуверенными, будто её плохо собрали после разборки.
Увидев его, она вздрогнула и замерла, прижавшись спиной к мусорному контейнеру. В её широко раскрытых глазах плескалась мешанина из эмоций: животный страх перед любым, кто вышел из того ада, дикая, неосознанная радость от того, что она жива и на улице, и что-то ещё — возможно, смутное воспоминание о том, что именно этот человек прервал её бесконечный, кровавый танец.
Она попыталась что-то сказать. Из её рта вырвался только хриплый, горловой звук, нечленораздельное мычание. Голосовые связки, кажется, были повреждены либо гипнозом, либо самим процессом «напора». Она поняла, что не может говорить, и её лицо исказилось от паники. Тогда она начала махать руками, делая какие-то беспомощные, но отчаянные жесты в его сторону, потом прижимала ладонь к груди и кланялась.
Она пыталась сказать спасибо.
Цепелюк остановился и смотрел на неё. Не с отвращением, не с жалостью, а с холодным, аналитическим вниманием. Он видел не человека, а последствие. Живое свидетельство того, что происходит, когда правила нарушаются. Она была для него теперь словно иллюстрация в учебнике по магической безопасности.
Цепелюк (голос ровный, без тепла, но и без злобы): Я ничего не понимаю. Ты не можешь говорить.
Она снова мычала, кивая и снова делая тот же жест — ладонь к груди, маленький поклон. Слёзы (уже чистые) потекли по её размазанному гриму и смывали остатки крови.
Цепелюк вздохнул. Он не был спасителем. Он был корректором. Но даже корректор может завершить свою работу.
Он порылся в кармане плаща, нашёл несколько более крупных купюр — не те, что давал бармену, а просто деньги. И маленькую, чёрную, вощёную свечку-таблетку, одну из тех, что он носил для экстренных простых оберегов.
Цепелюк (протягивая ей деньги и свечу, говорит чётко и медленно): Деньги. На такси. Уезжай отсюда. Далеко. Свечу... когда будешь в безопасности, зажги. Она даст один тихий сон. Без снов. Просто тьма. Ты это заслужила.
Он не ждал благодарности, которую она не могла выразить. Положил деньги и свечу на ближайший относительно чистый ящик, кивнул ей в последний раз и решительно зашагал прочь, в ночь, оставив её одну у мусорных баков с его странными дарами.
Это был не акт милосердия, а закрытие гештальта. Последствие инцидента было нейтрализовано, по его мнению. Теперь он мог с чистой совестью (если таковая у него была) думать о копьях Замолксиса, чёрных дырах и гитаре, пожирающей души.
Возвращение домой после ночных приключений всегда было особенным. Защиты на пороге дрогнули, узнав хозяина, и впустили его в тишину, нарушаемую лишь тиканьем старых часов и шорохом страниц в грудах книг.
Цепелюк не лёг спать. Сон был для обывателей. У него была работа.
Он взял небольшой, но прочный кожаный кейс — не магический, а просто качественный, старый, со следами потертостей. В него он методично уложил:
Чистое бельё и пару простых рубашек. Аптека для тела.
Свой набор для письма: чернильницу-череп с активированными чернилами, перо-коготь и несколько листов особой бумаги, вплетённой в которую была крапива, сорванная на том же кладбище Джилэу.
Банку «Устричного соуса». На всякий случай. Мало ли.
Небольшую аптечку: не бинты и йод, а склянки с солями, противоядиями от простых магических «отравлений» и щепотку пепла мандрагоры — на случай необходимости резко усилить восприятие.
Книгу-шифр, ту самую Библию каббалиста, которую он обменял у хозяйки магазина. Может пригодиться для диалога с архивариусом.
Затем он перешёл к дипломатическим дарам.
Для архивариуса Эмиля в Сибиу он достал из запылённого шкафчика бутылку «Fetească Neagră» урожая 2007 года. Вино было крепкое, сложное, с нотами тёмных ягод и дуба — напиток для неторопливой беседы и обмена знаниями. Он аккуратно обернул её в мягкую ткань.
Для цыгана в Бухаресте — совсем другой трофей. С дальней полки он снял пузатую бутылку без этикетки. Внутри мутноватая жидкость цвета светлого мёда. Это была «Pălincă de kiwi», дистиллированная в одном из сёл Марамуреша стариком, который делал её только для себя и редких гостей. Редкая, крепкая (под 50 градусов), с диковатым, но приятным ароматом тропических фруктов и травянистым послевкусием. Цыган, как знаток и ценитель, должен был оценить такую диковину.
Уложив всё в кейс, Цепелюк сел в кресло. До рассвета и выезда с таксистом оставалось несколько часов. Он мог бы провести небольшой ритуал-разведку, «послушать» эхо Сибиу или Бухареста через чернила. Или просто сидеть в тишине, оттачивая в уме аргументы для обоих предстоящих встреч.
Он посмотрел на чернильницу-череп, стоявшую на столе. Татуировка-страж на его руке, данная барабанным боем по батареям тётей Марии, безмолвствовала. Город за окном спал. Всё было готово.