Игорь Малышев. 1943⁠⁠

Чёртова страна! Огромная волчья яма.

И мне, знаешь, не странно, совсем не странно.

После Наполеона, Чингиз-хана

и всех Лжедмитриев

Какого чёрта мы вообще тут высадились?

Фюрер… Наш фюрер… Его бы в эту

лесную сторожку

С «вальтером» и полупустым магазином

пред ледоходом волжским.

У меня подмышкою номер,

меня разорвут на части.

Форма СС эффектна, но к чёрту такое счастье.

Они превратят меня в пыль, эти бородатые,

небритые русские.

Да, в этом есть свой стиль. Этруски бы оценили.

И не только этруски.

Но я не хочу быть пылью. Не к лицу

белокурой бестии

Путников укрывать сапоги и в собачьей

путаться шерсти.

Четыре патрона, штык-нож и ранение

в правую ногу.

Холод трогает кости, мясо открытое трогает.

Звёзды звериные русские смотрят

в окно сторожки

Сквозь иней и лапы елей.

По полу топают ножки.

А, это домовой! Вот и бред.

Вот и бред начинается.

Домовой тёмные открывает глаза

и надо мною склоняется.

Дышит в лицо теплом, хлебом

и полными яслями.

А мне кажется, пахнет одеколоном

и венскими вафлями.

Русский домовой – бородатый, нездешний,

страшный.

В глазах его волчий вой и разверстая небу

пашня.

В бороде его мыши, стрижиные гнёзда, сверчки.

Он смотрит сквозь интеллигентские

треснутые очки.

Он кладёт на кадык мне руку и сжимает

железные пальцы.

Хочется очень проснуться,

но некуда мне просыпаться.

Луна приходит в окошко, но темнеет в глазах.

Я взвожу курок и ствол морозный

сжимаю в зубах.

Из книги «Воскресшие на Третьей мировой» — антология русской военной поэзии 2014–2022 гг.