Герой Своей Эпохи Глава 11
Следующие несколько дней Громов провел в суете. Много раз звонил Витя Лизогуб: говорил, объяснял, просил. Оно и понятно. Ведь Громов был сейчас нужен Вите. А в таких ситуациях тот прилипал, как пиявка. Тогда человек, даже до того мало знакомый, внезапно становился его лучшим другом. Правда, как только нужда в нём отпадала – он либо выполнял требуемое, либо не оправдывал Витиных надежд, – Лизогуб пропадал с горизонта и даже, бывало, не замечал его при случайной встрече. Зная его достаточно давно, Громов почти никогда не придавал значения трёпу Лизогуба и, не дослушивая до конца его сбивчивые монологи, вешал трубку.
Ещё Громов общался с судьями, кем-то из независимой экспертной криминально-психиатрической комиссии, парой людей из Следственного Комитета и, конечно же, с Церберевым. Звонок Громова Виктору Павловичу был, скорее формальностью, чем необходимостью: тот и без напоминания хорошо понимал, чего ждёт от него Комитет.
Дело было так.
Приехав на работу пораньше, Громов попросил секретаршу связать его с Виктором Павловичем. Откинувшись на спинку большого чёрного кожаного кресла, он слушал длинные гудки из селектора. Примерно через полминуты послышался шум снимаемой трубки, заговорил усталый мужской голос.
– Добрый день, Александр Сергеевич, – сказал Церберев с лёгким раздражением.
– День? – С напускным оживлением удивился Громов. – Утро ещё. Доброе утро!
– У кого ещё утро, а у кого уже день, – недовольно ответил Церберев. – Чему обязан?
– Да вот, звоню узнать, как у вас продвигаются дела?
– С переменным успехом, Александр Сергеевич, – Громов услышал неприязнь Церберева.
– А вы старайтесь, Виктор Павлович, старайтесь. Если что, Комитет всегда рад помочь, обращайтесь. – Громов говорил с саркастическим энтузиазмом.
– Премного благодарен.
– Однако, как бы я не любил с вами поболтать, – Громов бессовестно лгал, он общался с Церберевым крайне редко, – я всё-таки по делу.
– Слушаю вас.
– Да нет, Виктор Павлович, – в голосе Громова появились металлические нотки, – это я вас слушаю. Вы к встрече с Михаилом К. готовы?
Несколько секунд они молчали. Церберев не сразу нашёл, что сказать. Поборов в себе сильное желание послать Громова нахер – он всё-таки уже двенадцать лет был Председателем Следственного Комитета (иногда, правда, приписывал себе ещё годик-другой и говорил, что работает в этой должности уже тринадцать, а иногда – четырнадцать лет), он, тем не менее, сдержался. В конце концов, Громов согласился ему помочь.
– Да, Александр Сергеевич, мне доложили. Я поговорю с Михаилом.
– Вот и прекрасно. Только вы всё-таки с делом-то ознакомьтесь. Чтобы уж совсем в грязь лицом не ударить.
– Обязательно, – прошипел Церберев.
– Тогда до встречи, – закончил Громов неприятный разговор.
На другом конце Церберев положил трубку как-то нарочито аккуратно, потом, просидев в полной неподвижности около минуты, ударил кулаком по лакированному столу с такой силой, что боль прошла волной до локтя. Издав короткий стон, потёр его.
Громов поднялся на седьмой этаж – пообщаться с Начальником.
– Вы, как всегда, и так всё знаете, – пошутил Громов, – но я так, вкратце. – Он объяснил ему ситуацию, которая сложилась вокруг семьи К. Начальник холодно отнёсся к шутке Громова, но согласился, что Виктора Павловича можно проучить – для профилактики. Пусть сам объявит Михаилу их общую точку зрения и посмотрит на реакцию. А окончательное решение принимать всё равно Громову, сам Начальник вмешиваться не будет.
День встречи был таким же серым, как и все дни до него. Однако Громов был в приподнятом настроении. Он забрался в свой грязный от столичных дорог «форд» и направился к зданию Следственного Комитета.
Из радиоприёмника старый Кит Ричардс по очереди зажимал и разжимал три ноты на одной струне своей потёртой гитары, а не менее молодой Мик Джаггер кричал всем знакомый сатисфекшн. Рассекая по серым лужам столицы «форд» за пятнадцать минут довёз Громова до высокого бетонного здания с большими стеклянными окнами.
По просторному кабинету с бледно-жёлтыми стенами, расположившемуся на последнем этаже здания СК, стуча каблуками дорогих ботинок о пол, из угла в угол ходил Церберев, прибывая во взвинченном состоянии. За длинным, красного дерева столом для переговоров Покрошин читал какие-то документы.
Уже давно Цербереву не приходилось попадать в подобные ситуации. Ему нравилось руководить, отдавать команды и распоряжения, а не выполнять чужие указания. Как он считал, для этого есть другие, в том числе и ему подчинённые чиновники; вот они и должны исполнять принятые им решения.
«И надо же было влезть этому Громову?! Ему вдруг наскучило на своём месте, он решил поразвлечься. Почему нельзя всё сделать спокойно, соблюдая сложившийся порядок и субординацию?», – думал Церберев.
Зачем ему, Председателю СК, вписываться в это элементарное дело с арестом сына Михаила К.? Зачем тратить время на какую-то совершенно бессмысленную встречу с его отцом? Он в который раз прокручивал в голове схему действий всех субъектов, участвующих в этом спектакле: в КНОПБе разбирают инцидент с сыном, «покопавшись», выходят на отца. Сына, по любому, признают вменяемым, а значит ответственным за убийство, и сажают, а как бы случайно найденные в ходе следствия промахи отца КНОПБ возвращает в Следственный Комитет, который и доводит дело с бизнесом папаши до логического конца. В этом направлении всё и двигалось.
Но в дело вмешался Громов, вообразивший, что ему всё дозволено. А как беспардонно наехал на него, Церберева! Мол, скажи ему, Михаилу, всё сам. Что всё, что ещё недавно принадлежало ему, теперь больше не его, а самому ему дорога – в тюрьму. Отвратительно! Да и светиться Церберев не хотел – зачем, когда можно было бы всё это сделать чужими руками. Но тут этот Громов…
Все эти мысли проносились в голове Виктора Павловича, когда секретарша сообщила, что к зданию подъехал Громов. Несколько секунд спустя она же доложила, что Михаил К. тоже прибыл и уже поднимается на этаж. Это хорошо, подумал Церберев, не нужно никого ждать.
Вошёл Громов в своём обычном длинном сером пальто. Он снял его и, не спрося разрешения (хотя бы для приличия!), повесил в шкаф. «Как у себя дома», – с раздражением подумал Церберев. Следом в кабинете появился Михаил К.
Михаил К. выглядел плохо: помятое лицо, опухшие от многодневной бессонницы глаза под нависшими веками, заторможенная речь. Когда-то, мельком, Церберев с ним встречался, но он, сегодняшний, мало походил на того Михаила – уверенного в себе, громогласного, привыкшего к повиновению окружающих.
Церберев ответил на приветствия вошедших, пригласил за длинный стол, за которым Покрошин продолжал перебирать бумаги. Громов расположился рядом с ним; Михаил примостился на краешке стула в дальнем конце стола.
Первым заговорил Виктор Павлович. И сразу же попал впросак – он так и не удосужился прочитать или хотя бы просмотреть дело.
– Михаил, я хотел бы принести свои глубочайшие соболезнования. Потерять молодого сына, да ещё и таким образом…
Михаил и Покрошин одновременно в недоумении подняли глаза на Церберева. Громов пребывал в предвкушении представления.
Ситуацию спас Покрошин. Он перебил Церберева, не давая ему продолжить, и сказал, что поскольку у Виктора Павловича очень много дел, ему простительно перепутать происшествия – то, что случилось в семье Михаила, с другим, тоже очень громким и резонансным.
– Да-да, я что-то слышал, – грустно сказал Михаил.
Покрошин бросил взгляд в сторону Громова, тот одобрительно ему кивнул.
В разговор опять вступил Церберев с привычным, заученным набором слов. Он запинался, чувствовал себя очень неуверенно. Выходило крайне неуклюже: фразы без смысла и связи, формальные сожаления о случившемся вперемешку с нравоучениями и наставлениями. Иногда он даже пытался высказать сострадание, но, к концу предложения забывал, о чём говорил, и новое начинал на совсем других, осуждающих нотах. Промямлив так с минут десять и не сказав толком ничего, он понял, что нужно переходить к сути вопроса.
– Ситуация с вашим сыном очень серьёзная и тяжёлая, – сказал он. – Но мы определились с решением.
– Понимаете, у молодых так бывает, – с мольбой в голосе попытался вступить в разговор Михаил. – Ну не могут они найти своё место в жизни, мечутся, и, в конце концов, не найдя ответа…
– Послушайте, – перебил его Церберев, – хватит. Мы провели расследование. То, что вы говорите, неправда.
Как понял Громов, Виктор Павлович даже по заголовкам не пробежался, не говоря даже о деталях дела, и сейчас говорил просто наугад, надеясь, что можно будет отделаться общими фразами. Громову, как зрителю, это было интересно.
– Как же неправда, – попытался спасти положение Михаил, – я объясню… Он наидобрейший парень, такого не мог сделать… Понимаете, как всё было…
– Я знаю, как всё было, – уверенно перебил его Церберев.
– Ну как же тогда? – Взмолился Михаил.
– Да замолчите, вы, – Цербереву надоело, – у Следственного Комитета нет сомнений, что ваш сын понесёт полную ответственность за совершенное преступление, – серьёзно сказал он.
– Но ведь будет проведена ещё одна психиатрическая экспертиза, – выдавил из себя Михаил.
– Да, будет.
– А потом – суд. Вот суд и решит, – Михаил был на грани отчаяния.
Церберев решил перейти к главному вопросу, к тому, из-за чего, они, собственно, и собрались.
– Мы ещё кое-что выяснили, теперь уже о вас, – сказал он. Михаил взволнованно заёрзал на стуле.
– Следственный Комитет нашёл достаточно оснований открыть отдельное уголовное дело. Вам не сообщали?
– Нет, не сообщали. – Михаил понял: вот оно, главное, из-за чего он и оказался здесь.
– Вам предъявляются обвинения по следующим статьям: – Покрошин подвинул к Михаилу лист бумаги с напечатанным текстом.
– …Рэкет, бандитизм, – стальным голосом начал перечислять Церберев. Он сидел, держа руки на столе, – …вымогательство в особо крупных размерах, дача взяток высокопоставленным лицам, отмывание денег.
От беспощадного головореза девяностых не осталось ничего. Михаил взял лист кончиками трясущихся пальцев и несколько раз пробежал глазами. У него на лбу выступили капли пота, дыхание участилось.
– Следственный Комитет передал дело в суд, – продолжал Церберев. – В судебном заседании, дата его проведения указана на документе, который вы держите, было принято решение отправить вас под домашний арест, а также наложить арест на всю вашу собственность. Покрошин пододвинул к нему ещё два листка с текстом. – Первый – постановление суда, второй – список арестованного имущества.
Михаил чувствовал себя отвратительно. Он не мог поверить, что всё это происходит именно с ним: может быть, Церберев ошибся и весь этот кошмар был адресован кому-то другому? И как они вышли на его собственность? Это – подстава, решил он в следующее мгновение. Михаил, сквозь пелену угасающего сознания, посмотрел на Церберева, но не увидел там ни капли сочувствия, ни тени надежды. Свет в его глазах медленно гас, голова безвольно падала на грудь. Ему становилось всё хуже. Контуры предметов расплывались, комната поплыла, как во время сильной морской качки.
«Как бы не пришлось вызывать скорую», – подумал Покрошин.
Громов откинулся на спинку стула. На его лице играла нескрываемая злая усмешка. «Вот откуда ветер дует», – промелькнуло в отключающемся сознании Михаила. И уж совсем откуда-то издалека, как из-под земли, он услышал, нет, скорее, угадал, звук открываемой и сразу же захлопнувшейся двери. Это были двое полицейских; они направлялись прямо к Михаилу.
Как ни странно, их появление немного взбодрило его, вернуло к реальности. Увидев их, он подумал: «хуже уже не будет, бороться надо до последнего». Что же касается Громова и Церберева, то их довольный собой вид окончательно отрезвил Михаила. Закипев от ярости, он вскочил и бросился на них через весь стол. Насмешливая ухмылка нахального КНОПБовца особенно выводила его из себя.
Церберев, в панике, попытался отодвинуть массивное кресло, но оно, зацепившись колёсиками за ковёр, никак не поддавалось. С трудом справившись с непослушной мебелью, ошеломленный он уставился на Михаила. Громов резко вскочил, отодвинул свой стул и даже приготовился отражать нападение озверевшего Михаила. Однако тот не смог преодолеть длинный стол главы СК и застрял где-то посередине нарядной лакированной поверхности, лежа плашмя на животе и барахтаясь, как рыба, выброшенная на берег сильной волной прилива. Двое охранников подбежали к нему, схватили за руки, стянули со стола. Михаил – ноги более не держали тело – плюхнулся на красный ковер. Он не издавал никаких членораздельных звуков, только что-то мычал. В кабинет вбежали ещё двое полицейских. Все вместе, вчетвером они вынесли Михаила.
Громов, Церберов и Покрошин молча проводили их взглядами. Когда дверь захлопнулась, Церберев облегчённо выдохнул и, закрыв глаза, начал медленно массировать виски кончиками пальцев.
Громов почувствовал прилив сил, ему вдруг стало смешно. Сначала совсем чуть-чуть, он просто усмехнулся; потом лицо всё больше расплывалось в улыбке. И вот он уже смеялся во весь голос, опершись на тот самый стол, с которого так неуклюже на него пытался напасть Михаил К.
Церберев и Покрошин посмотрели на него с испугом.
– Ой, не могу, – Громов уже не сдерживал приступа смеха, – ну и цирк, ну и театр. – Он засмеялся ещё сильнее.
Церберев подошёл к своему столу.
– Заседание окончено, все свободны, – жёстко сказал он.
– Виктор Павлович, – сказал Громов, уже чуть успокоившись, – неужели вам не понравилось? Такая талантливая театральная постановка.
Церберев сильно сжал кулаки. Очень злился, когда ему в лицо говорили о театральном характере проводимых им операций. Тем более оскорбительно было слышать подобные намёки от Громова. И кому? Ему, профессионалу, опытному государственному служащему и, самое главное, верному соратнику Пахана. Никто никогда так не смеялся над ним! И где? В его же кабинете!
Покрошин не вполне понимая, что происходит и как на всё это реагировать, встал и начал машинально укладывать бумаги в чёрную папку. Церберев думал, что ему тоже станет плохо, если он и дальше продолжить сдерживать переполняющую его злобу. Он молча ждал, пока все выйдут.
– Вы не представляете, как эта история понравится Начальнику, – весёлым тоном сказал Громов, направляясь к выходу.
Церберев окаменел от этих слов. Меньше всего он хотел, чтобы хоть кто-то узнал об этом происшествии. К сожалению, просить Громова промолчать было бесполезно – не тот случай.
– Ну, я поехал. Не перетрудитесь тут, – усмехнувшись ещё раз, он вышел из кабинета. Покрошин юркнул за ним.
Дверь за ними захлопнулась, послышались удаляющиеся шаги. Через полминуты наступила тишина.
– Да пошёл ты вон, щенок поганый! – Заорал Церберев, его лицо налилось красным, яблочным оттенком. – Я тебе ещё покажу, хер ты КНОПБовский! И не таких жрали! Мразь, тварь, ублюдок! Расскажет он! Устрою! Всем вам устрою! – Орал он.