Генезис⁠⁠

Соавтор - Ходченкова Регина.
Рассказ написан в жанре сплаттерпанк.
Для лиц старше 18+, содержит мат и кровавые сцены насилия.

Я выныриваю из серого, зудящего белым шумом небытия и с трудом разлепляю веки. В полутёмной комнате воняет лекарствами. Потолок низкий, сводчатый, единственная лампа светит тускло, будто вот-вот перегорит. Похоже на подвал.

Лежу на спине, руки за головой. Хочу опустить их, но в запястья с лязганьем больно впивается холодный металл. Оборачиваюсь, борясь с головокружением, пытаюсь разглядеть кисти сквозь мельтешащие чёрные точки перед глазами. Всё ещё не верю, даже когда удаётся проморгаться – я в наручниках, цепочка продета в прутья спинки больничной кровати. Ногами не пошевелить: ниже пояса не чувствую ничего, как после эпидуралки. Приподняв голову насколько возможно, вижу своё обнажённое тело, лодыжки в ржавых кандалах, больше напоминающих средневековые орудия пыток. Вязко, удушливо накатывает паника. Попытка закричать оборачивается тихим хрипом и приступом кашля. Память отказывается восстанавливать события, что привели меня сюда.

В углу, в самой темноте, — дверь. Замечаю её только сейчас. Нет, это точно не больница. Место больше напоминает локацию самого жуткого кошмара. Этой монолитной, тускло отсвечивающей гладким металлом двери не место здесь, в старом подвале. Вместо ручки — массивный вентиль. В сознании всплывает слово «батискаф». Сходство нарушает маленькое решетчатое окошко. Заслонка за ним отодвигается, и кто-то заглядывает внутрь.

Только бы проснуться. Пожалуйста! В ноздри ударяет запах мочи, а под спиной растекается тёплая влага, капает на пол. Меня колотит так, что дребезжат оковы.

Вентиль с тихим скрипом поворачивается. На пороге медицинский халат. Темнота скрывает черты человека под ним. Мой взгляд прикован к руке, в которой зажат белый хирургический лоток. Не вижу, что внутри, но точно знаю: ничего хорошего. Пальцы леденеют. Зубы до крови прикусывают губу. Рот наполняет железистый привкус.

Вошедший закрывает дверь и подходит. Ставит лоток на пол и наклоняется ко мне почти вплотную. И я наконец кричу. Отчаянно, изо всех сил, пока не срываю связки. Ведь у него нет лица, оно будто стёрто ластиком, бледное пятно с тёмными кругами там, где положено быть глазам.

— Больно не будет, — произносит он почти с нежностью.

Так обычно говорят медсёстры перед неприятной процедурой, и я понимаю: точно будет. Он присаживается на край кровати, достаёт из лотка шприц, наполненный мутно-жёлтой жидкостью. Он щёлкает ногтем по пластику, осторожно давит на поршень, выпуская пузырёк воздуха. Шприц исчезает из поля зрения. Лёгкий укол в сгиб локтя, и я снова проваливаюсь в серое ничто.

***

Я всплываю очень медленно, поднимаюсь из чудовищной глубины, чувствуя колоссальную мощь ледяной воды надо мной. Тело расплющено, в нём не осталось ни одной целой кости. Давление постепенно ослабевает, но боль никуда не уходит. Уши закладывает. Дышать уже нечем, но я выныриваю. Долго прихожу в себя, жадно хватая ртом воздух, и понимаю: я по-прежнему в той же комнате, прикована к кровати. Всё это было не сном.

Когда взгляд обретает фокус, вижу, что теперь я покрыта до шеи серой простынёй. На ней – несколько засохших бурых пятен. Мышцы ноют тянущей болью, но она уже не такая сильная, как казалось при пробуждении. Свет внезапно гаснет, меня окутывает непроглядный мрак.

Трудно представить, что ночь всё ещё длится. Может, это уже другая ночь. Наверное, в какой-то момент я снова отключилась, так что трудно понять, сколько суток прошло. И приходил ли этот психопат снова, или я просто вспоминаю его прошлое появления. Если психи любят смотреть на страдания жертвы, то почему он меня вырубает? Ублюдок! Что он со мной делает?! Не уверена, что хочу это знать, но неизвестность опустошает. Омерзительные мурашки начинают свой танец в районе лопаток, медленно перемещаясь к затылку.

Кровь снова прилила к ногам, но пошевелиться не получается. Ступни налиты свинцом, бёдра опухли. Пытаюсь прислушаться к ощущениям между ними. Если он и насиловал меня, ни мозг, ни тело этого не запомнили. Я беззвучно рыдаю от облегчения, давясь судорожными всхлипами. Тихо – не хочу, чтобы он услышал. Сквозь сомкнутые веки чувствую, что стало светлей. Открываю глаза: заслонка на двери отодвинута. Хочется вжаться в кровать, раствориться в ней. Я зажмуриваюсь и лежу так, едва дыша, пока под веками не начинают плыть красно-чёрные круги, а когда открываю глаза, вновь темно, окошко закрыто.

***

Я здесь долго, очень долго. В краткие периоды бодрствования уже не плачу, жалея себя, не пытаюсь вспомнить, кто я и чем заслужила такую участь. Моё тело не позволяет отвлекаться на размышления, оно болит. Иногда псих приходит колоть эту дрянь. С каждым разом мне хуже. По венам будто текут вместе с кровью осколки стекла. Эта мразь больше не обещает, что больно не будет. На все мои жалкие мольбы пощадить, он отвечает лишь одно: «это для твоего блага». Он больше не выключает свет, лампа горит всегда. Это сводит с ума сильнее, чем темнота.

Размытое пятно теперь обрело форму, но от этого не легче. Ощущение, что он меняет лица как маски. У него их тысячи. Подсознание подставляет на стёртое сознательным ужасом место черты когда-то виденных людей. Выстраивает этот пазл, постоянно меняя детали, но никак не может найти верные, чтобы получилось нужное изображение.

Он ни разу меня не кормил. Кишки сводит от постоянной рези, желудок словно слипся, но каждый раз кажется, что тело под простынёй увеличивается в размерах. Но это лишь ощущение, руки я могу разглядеть – они худые, кожа на плечах и предплечьях провисла и посерела, под ней можно разглядеть кости.

***

Проснувшись в следующий раз, я сразу чувствую чьё-то присутствие. В тусклом свете удаётся разглядеть в углу картофельный мешок. Либо сознание меня подводит, либо… он шевелится?

Дверь открывается. Он входит. Взгляд ледяной, я вижу это несмотря на полумрак. А ещё я понимаю: глаза уже не меняют цвет и размер каждую секунду, хоть лицо по-прежнему пляшет, несколько элементов пазла заняли своё место. Я знаю эти глаза, но никак не вспомнить, откуда. Накрывает ощущение, что сейчас произойдёт нечто ужасное.

— Прости, — едва шепчет он. — Мясо должно быть живым.

Он развязывает мешок и достаёт полуживого щенка. Голова смята, на шёрстке кровь, он тихонько скулит, когда наш мучитель берёт его за шкирку и резко поднимает вверх. Подходит и держит его прямо над моим лицом. Достаёт из кармана нож-выкидушку. С тихим щелчком выпрыгивает лезвие и вонзается в брюхо собаки. Я зажмуриваюсь, мотаю головой, дёргаюсь, безрезультатно пытаясь вырваться из оков. Плотно сжимаю губы, задерживаю дыхание, на лицо водопадом льётся вязкая кровь, обволакивает. Ощущение, будто тону. Чтобы не задохнуться, рефлекторно вдыхаю ртом. Он наполняется мерзкой жидкостью, от которой хочется выблевать внутренности. Пёс ещё слабо визжит, когда сверху скользко шлёпаются тёплые гладкие кишки.

Еда…

Я понимаю это где-то в самой глубине, ещё когда желудок стремится к горлу в отчаянных спазмах, когда выплёвываю на залитый кровью подбородок горькую желчь. Но голод сильнее, и, хрипя и давясь, я вонзаюсь зубами в податливую плоть. Кусаю. Рву. Рычу. Глотаю. Глотаю, пока не останавливаюсь. Потому что мясо теперь мёртвое.

Я уже ничего не боюсь. Открываю глаза и смотрю прямо ему в лицо. Знакомое до боли ухмыляющееся лицо. Он гордится тем, что сделал.

***

Меня зовут Евгения. Или звали, в той, другой жизни. Дурацкое имя, никогда мне не нравилось – слишком мужское. Особенно когда папа называл меня Женёк. Поэтому псевдоним я себе взяла Дженни. Под ним пыталась писать рассказы. Говорят, плох тот солдат, который не мечтает стать офицером. С писателями наоборот – плох тот, кто наивно верит, что его творения будут раскупать огромными тиражами. Обжёгшись однажды, писала в стол, разбиралась с демонами в башке.

Псевдоним не помог: темы для рассказов были под стать имени – не девчачьи. Жуткие катастрофы, разрушительные вторжения, мрачные антиутопии с неминуемой гибелью всего живого в конце. Никогда не смотрите историю запросов писателя – может показаться, что он либо маньяк, либо психопат. Но настоящие психи обитают гораздо глубже. Мы берём поверхностную информацию из выпавших ссылок, а если уйти подальше от первой страницы –  там настоящий ад. Целые форумы для людей, которые действительно верят в плоскую землю, зомби-апокалипсисы или другие закаты цивилизации. Поехавшие.

Придурки, строящие бункер на даче. Придурки, запасающиеся консервами и туалетной бумагой. Придурки, набивающие дом всем, что может пригодиться для самообороны, начиная от кухонных ножей и заканчивая бейсбольными битами и садовыми ножницами. Некоторые хвастались, что скупают оружие. Другие орали, что все мы скоро умрём. Варианты обсуждали разные и, отборно матерясь, спорили, что же послужит причиной гибели человечества. Мои личные угодья, даже придумывать ничего не надо — бери и пиши!

На одном из таких форумов я и встретила Романа. Он выделялся. Хотя бы тем, что не казался придурком, пусть и назвался владельцем бункера. Высказывался нечасто, но всегда сдержанно и вежливо, был грамотным и даже тыкал других в их ошибки. Умные мне всегда нравились, к тому же, с аватарки улыбалось красивое, хоть и немолодое лицо. Я сама не поняла, как оказалась втянута в эти споры, и как перешла в личные сообщения с Романом, где выяснилось, что мы из одного города. Через несколько дней мы уже сидели вместе за столиком в кафе.

Помню, нервничала как подросток. Он немного опаздывал. Фото у него в профиле было настоящее, у меня — просто картинка смешного котёнка, но про то, какой размер одежды ношу, я сказала.  Моя нескладная пухлая фигура его не смутила, казалось, даже наоборот. Он неумело пел дифирамбы моим округлостям, постоянно сбиваясь и останавливаясь посреди фразы. Комплименты явно были не его коньком, но я так и таяла.

Умный он был для меня, пожалуй, даже слишком. Генетик, раньше работал в каком-то НИИ в столице. К нам перевёлся после взрыва в лаборатории.

— Обвинили в халатности, представляешь! А я просто оказался не в то время, не в том месте! Этот взрыв у меня пол-лица съел, ухо почти не слышит, — Роман отвёл в сторону тёмные волосы до плеч, продемонстрировал неровный шрам на шее и лишённое мочки ухо. — Обязали уволиться по собственному, чтоб не выплачивать компенсацию!

— Скоты, – я развела руками.

— Да чёрт с ними.

Мы чокнулись кофейными чашками.

— Ну лицо-то у тебя в порядке, не переживай, даже симпатичнее, чем на аватарке, — я смущённо хихикнула, досадуя про себя, что сморозила глупость. Теперь я разглядела рубцы, уходящие под чёрно-седую щетину.

— Бороду пришлось отпустить, чтобы не выглядеть уродом, — проследив за моим взглядом, вздохнул Роман.

Мы поболтали ещё немного, костеря на чём свет стоит несправедливое руководство, скучную провинциальную жизнь и работу, не позволяющую творчески развиваться. Он проводил меня до подъезда, на прощание чмокнув в щёку. «Роман, — шептала я, поднимаясь по ступеням, — у меня будет с тобой роман. Я напишу о тебе роман, Роман».

У меня не было причин ему не верить, его речь была полна научной галиматьи. С биологией, как и с химией я никогда не дружила, хоть и старалась кивать с умным видом. Холодный, непроницаемый взгляд Романа казался мне глубокомысленным, ускользающим в неведомые мне дебри формул и символов, я не замечала в нём маниакального безумия. Просто хотела его. К немалому моему сожалению, дальше походов в кафе и прогулок за ручку в парке мы не продвинулись. Зато, когда прогремел первый взрыв, я сразу побежала к нему.

***

После череды крыс, щенков и котят это неожиданно – сегодня он приводит человека. Голого, тощего, со связанными руками. Тот шатается и едва бормочет, явно под чем-то, но, когда смотрит на меня, начинает орать. Впервые вижу, как кричат заторможено.

Роман пристёгивает его наручниками к дверному вентилю, мужик вяло брыкается, не переставая вопить. На адреналине отталкивает мучителя ногой. Роман падает навзничь, но тут же поднимается, подходит к жертве и, вцепившись ей в волосы, что есть силы бьёт головой о дверь. Ещё раз. Человек, затихая, сползает. Руки неестественно вывернуты, голова безвольно свешивается набок. На гладком металле остаётся жирный кровавый след.

Роман срезает кусок плоти с ноги бедняги, подносит ко мне. Ноздри ловят солоноватый будоражащий запах. Инстинкт работает, пока сознание сопротивляется. Мне нужно это мясо, я жду его, жажду, но человеческое начало внутри вновь заставляет желудок содрогаться в рвотных спазмах. Он хорошо просчитывает интервалы, чтобы ни крупица съеденного не вышла обратно, лишь горькая желчь.

Когда кровь орошает губы, позывы прекращаются. Теперь лишь голод. Человек во мне уходит, сморщивается, прячется, остаётся лишь тварь. Она жрёт.

— Потроха! — рычу я, заглатывая тёплый кусок. — Мне… нужны… потроха…!

Роман поворачивается, направляясь к жертве, мелькает шрам на шее. Человек во мне вспоминает наш диалог в кафе, долгие вечерние беседы. Я понимаю: он никогда не был искренен со мной. Тогда была одна сплошная фальшь. Истинная его суть раскрывается сейчас. В тёмном подвале, где он наслаждается безграничной властью и может резать людей. Уверена, что у нас не дошло до секса именно потому, что встаёт у него только на это. На бесчеловечные садистские игры. И про причины увольнения из НИИ наверняка наврал. Может, воровал препараты, которыми теперь пичкает меня. А может, не удивлюсь, сам устроил тот взрыв.

Роман пыряет мужчину ножом в живот, режет вдоль к паху, липкие, такие желанные кишки вываливаются на бетонный пол, кровь растекается тёмно-бордовой лужей.

Ублюдок.

Испортил мясо.

Что мясо умерло, я чувствую всем своим существом, пока Роман ещё копается в останках, неутолённый голод жжёт изнутри. И с диким криком вырывается наружу.

Нечеловеческое вновь затопило меня. Я делаю рывок. Прутья спинки ломаются и падают с металлическим дрязгом. Руки в стороны — и цепочка наручников рвётся, словно нитка. Будто впервые смотрю на свои …конечности. Это не руки — лапы, пальцы длинные с острыми когтями, суставы обтягивает серая чешуйчатая кожа. Вены посинели и вздулись, они пульсируют. Они… живые.  

Роман оборачивается. На его лице – смесь восхищения и ужаса. Ухмылка исчезла, губы кривятся, словно он готов завизжать, как зарезанный щенок. А глаза… в глазах – гордость. Приятное удивление. Его эксперимент удался. Он сделал невозможное. Подобно Виктору Франкенштейну создал великое творение. И мне даже не становится дурно, когда осознаю, что его творение – я. Все чувства отступают, не остаётся ничего, кроме животной ярости. И голода.

– У меня получилось, – мямлит он. – Сверхчеловек.

Я не теряю времени даром: резко дёргаю ногами, едва не задев коленями подбородок. Вторая спинка кровати ломается, будто картонная. Ещё одно движение – и цепь рвётся.

Один удар отбрасывает Романа на пол. Страх в нём побеждает гордость. Он вскакивает на ноги и пытается отпихнуть труп, открыть вентиль. Мешают наручники, которыми приковано выпотрошенное тело. Роман поскальзывается в крови, падает, судорожно барахтаясь.

С клацающим звуком стукаются о бетон обрывки оков. Я встаю. Ступни кажутся очень большими, но двигаться удобно. Смотреть, во что превратились ноги некогда. Я хочу есть. Есть. Есть. И вижу перед собой живое мясо. Я не дам ему ускользнуть!

Когти в мгновение ока пронзают запястья жертвы, правым указательным — в левое, левым — в правое. Я развожу руки в стороны, поднимаю к самому потолку, распиная его. Это легко. Крик ласкает мой слух, льётся сладким мёдом.

Но он не собирается уходить с позором. Он смотрит мне в глаза так, как смотрит любящий хозяин на своего питомца.

– Теперь ты готова, – шепчет он и сплёвывает кровь с губ, – готова к тому, что снаружи.

Я вгрызаюсь в нежнейшие внутренности. Рву, захлёбываясь в тёплой крови и его предсмертных страданиях, чавкаю жадным зубастым ртом. Снова. И снова. Отпихиваю изуродованное тело. Как быстро всё-таки умирают люди.

***

Он действительно привёл меня в бункер тогда. В маленькую комнатку в подвале с устрашающего вида дверью. С шелушащейся штукатуркой и одинокой больничной кроватью. Я ещё подумала: «Эй, ты реально хочешь трахнуть меня здесь? Ну ты и извращенец!». Он не хотел. У него была цель, достижению которой он посвятил свою жизнь, на алтарь которой можно сложить чужие.

Безрезультатно кручу вентиль. Сначала накатывает раздражение, потом ярость. Рву дверь на себя, выдёргивая из проёма. Вместе с коробкой и обезображенным трупом отбрасываю её в сторону. Проход открыт. Шагаю через порог и только сейчас замечаю, что за мной тянется трубка и прозрачный пакет с мочой. К боку приклеен наполненный калоприёмник. Ему не понравилось, как я обоссалась в момент пробуждения. Он решил проблему. Вырываю из себя инородное, из дыры в животе сочится липкая тухлая сукровица, торчит часть кишки, но боли нет. Переживу. Теперь я всё переживу. И всех.

С каждой переваренной клеточкой во мне растекается знание. Цепочки ДНК пляшут перед внутренним взором, спирали разворачиваются, мерцают пупырышками элементы. Я ещё не понимаю смысл, но очень скоро пойму. Вопрос времени. Всё, что знал мой мучитель, отдельными фрагментами проступает внутри. Чудовищная мешанина из чужих воспоминаний, которые теперь воспринимаются, как мои собственные, постепенно складывается в целостную картинку. Вхожу в лабораторию, и мне не нужно смотреть на сотни фотографий, расклеенных на стенах, и копаться в записях от руки в бумажном журнале. Я знаю.

Ещё работая в НИИ, Роман втихаря корпел над своим проектом. Я ошиблась в нём. Он – очередной придурок с форума. Верил в конец света и усердно к нему готовился. Мечтал стать сверхчеловеком – тем, кто будет невосприимчив к любому сценарию апокалипсиса. Тем, кому не страшна ни радиация, ни перепады температур. Ты силён. Ты не чувствуешь жара. Не чувствуешь холода. Тебя не берёт токсичный газ. У тебя почти мгновенная регенерация. Тогда он ещё не знал про побочки.

Ингредиентов для препарата в институте было в избытке, Роман списывал их аккуратно, как текущие расходы. Потихоньку запасался. Лабораторные мыши показывали неплохой результат, но нужна была особь крупнее. Когда он притащил бездомного пса, его застукали. И выгнали, правда тихо, без скандала, и так и не узнав, сколько яда он успел украсть. Он весьма успешно продолжал эксперименты на собаках. Колол им всякую дрянь, а потом замораживал, облучал, помещал в печь. Очередная попытка увенчалась успехом. Пёс выжил после опытов. И набросился на мучителя. Это он, а не взрыв оставил шрам на шее и оторвал мочку уха. Как память об удачном эксперименте. Роман едва выжил, а пёс с окровавленными клыками сбежал из лаборатории.

Почти с детским восторгом Роман читал сводки, как бешеная собака рвёт себе подобных. Я тоже помнила эти тревожные новости, боялась тогда выйти из дома. Огромного, уродливого пса так и не поймали, в один момент он просто исчез, но успел покалечить десятки людей. Сеть тут же взорвалась слухами о вервольфе.

Теперь Роману нужны были люди. Лучше мужчины, ведь конечной целью было модифицировать себя. Но девушки доверчивей. Я стала четвёртой.

Первая жертва, которую ему удалось заманить, умерла в муках, не выдержав воздействия препарата. Он понимал, что попытка провалилась, но продолжал делать уколы, даже когда мышцы стали гнить, а кожа – отслаиваться. Пока сгиб локтя не превратился в кашу, пока было, во что втыкать. Во второй раз он снизил дозу. Следующая девушка погибла от голода, не дожив до первого кормления. Колоть чаще Роман не мог, опасаясь вновь вызвать некролиз, и решил выбирать полненьких. Третья сошла с ума от кровавых подношений, а после превращения у неё случилось кровоизлияние в мозг. Поэтому для меня он мешал жёлтую дрянь с миорелаксантами и седативным.

Вот чем он гордился и чего боялся. Гордился тем, что у него получилось. Боялся того, что не успеет превратиться сам. Не убей я его – и он начал бы колоть препарат себе. Он просчитался изначально. Конец света действительно наступил, но гораздо раньше, чем он предполагал. Приходилось действовать в спешке.

Мне не нужно смотреть записи, чтобы узнать, что здесь же, на обычном письменном столе он делал вскрытие трупов, безэмоционально фиксируя изменения в организме и причины смерти. Не нужно идти в санузел, чтобы увидеть ванну, почерневшую от кислоты, что разъела расчленённые останки. Не нужно лезть в сеть, чтобы узнать, что попавших в его лапы даже не стали бы искать. Бомжиха, автостопщица, проститутка и сирота. Я знаю.

И знаю, что Роман не был сумасшедшим. Он был фанатиком, безоговорочно верящим в то, что цель оправдывает средства, психопатом, но не безумцем.

Я безошибочно нахожу в лаборатории, ампулу с жёлтой жижей, именно там, где она оставлена Романом. Беру шприц и делаю себе последний укол. Теперь я знаю: так надо. Сверхчеловек. Так он без прикрас назвал то, чем я стала.

Мелкие человеческие амбиции Романа были основаны на том, что после метаморфозы я его пойму. Пойму и поблагодарю. И вместе мы создадим новую расу. Только сначала он должен был проверить – сработает ли. Остывающий труп подтверждает — сработало. Я не держу на него зла, и не жалею, о том, что убила его. Эмоции — удел слабых.

Выхожу на залитую солнцем потрескавшуюся мостовую, вдыхаю полной грудью запахи пыли, пепла, бетонной крошки и тлена. В воздухе витает зеленоватая пыль. В нескольких шагах от бункера валяются трупы в противогазах. Но теперь мне не страшна никакая зараза. Армагеддон всё же случился. Надо признать, придурки с форума оказались правы. Их паранойя оправдалась с лихвой. Теперь мне не написать ни одного рассказа о конце света. Теперь я сама – апокалипсис. Часть своего же сюжета. Его главная героиня.

Я иду по разрушенному городу, в потрескавшейся витрине замечаю своё отражение. Безволосый череп в багряных разводах. И — нет, мне не казалось, что я расту, стала немного выше. Под обвисшей кожей уже видны мышцы, я чувствую силу. Ветер носит вонючую ядовитую пыль, но в отдалении маячит сладкий живой аромат. Погибли не все. Мяса много, я буду долго и с наслаждением им питаться. Но есть и другой запах, очень слабый, но есть — материал. Особи, из которых можно создать себе подобных. В одном Роман ошибался: мясо никогда не сможет стать материалом, а от него всегда веяло едой.