Фаддей Булгарин - Беглая мысль
(Театр представляет внутренность благоустроенной головы. Ум лежит в углу и говорить про себя.)
Ум. Что за глупое существование! Если б меня, по крайней̆ мере, можно было изжарить в кастрюле и съесть- — я бы пригодился моему хозяину... а то лежи и спи без просыпа, как хорек! Бедный мой хозяин! куда ни сунется со мною — сущая напасть! Он даже хотел определиться в носильщики и переносить, из куска хлеба, чужие тяжести — но и тут требуют, чтоб он отказался от меня. За что это меня люди так не любят? Говорят, что я вижу далеко и насквозь — ну, что за беда, да ведь язык-то не в моей власти, а во власти моего хозяина. Не верят мне! Видит, говорят, знает, так может и высказать! Делать нечего! Люблю моего хозяина — и так стану вечно спать для его благополучия. Да и что теперь могу я сделать! Во время моего сна и моей̆ дремоты все дети мои все мои питомицы — все мысли мои разлетались по свету... Я остался один сиротою....
(В это время влетает в голову мысль, и не замечая ума, садится. Ум встаёт с места, подкрадывается к мысли, и хватает ее за крылья.)
Ум. Ага, поймал беглянку! Постой, вот я тебя!
Мысль. Простите, папенька, виновата! Я бежала с сестрами и приятельницами не оттого, чтоб мы не любили вас, папенька. Но… извините... вы стали так скучны, сонливы, перестали заниматься нами... что мы, привыкнув к деятельности, решились поискать работы и развлечения на белом свете!...
Ум (освободив мысль.) Беспокойные создания! Им бы только летать, да работать! Ну, где же ты была? что видела, что сделала?
Мысль. Была во многих местах, много видела, а мало сделала.
Ум. Расскажи,- однакож, что нового на белом свете… Ты знаешь, что я не могу показаться в люди, ради спокойствия моего хозяина, и должен, волею, неволею, дремать в углу...
Мысль. Вылетев отсюда, я взвилась вверх, и стала кружить по поднебесью,
извлекая соты из природы и творения. С богатою ношею новых понятий и соображений спустилась я на землю, чтоб по моей обязанности, отдать людям мое сокровище. Вижу великолепные палаты ярко освещенные, и воображая, что хозяин, обеспеченный во всех житейских нуждах, встретит меня с радостью, лечу прямо в двери, на парадную лестницу. Многочисленная прислуга остановила мой полет. Какого вы чина и звания? спрашивают меня. Я расхохоталась, и мне, перед носом, захлопнули двери. Я взвилась и влетела, в окно в кабинет хозяина. Он сидел в кабинете, в задумчивости, между тем, как в зале было множество народа. Вот попала кстати! подумала я — и явилась пред хозяином, лицом к лицу. Он, будто, испугался меня — и отодвинулся с креслами шага на три, смотря на меня с беспокойством и удивлением:
«Я принесла уму твоему работу, а тебе заслугу и славу» сказала я: «Возьми мой запас, и дай̆ мне место в твоей̆ голове! »
— «Прочь, соблазнительница!» воскликнул он гневно. «В моей̆ голове нет для тебя места: там помещается мое сердце, а уму моему некогда перемалывать твою ношу — у него своя работа, прочная, постоянная, и выгодная, а именно перегонка лести, лжи, сплетней, былей и небылиц в сладкий ликер, которым я подчиваю до опьянения тех, которые мне прокладывают дорогу вверх, и способствуют к низвержению моих противников!» «Но, скажи, пожалуйста, каким образом может помещаться сердце твое не на своем месте в голове?» спросила я: «этого я не видывала!»— "Ну, вот ваша мудрость!» сказал насмешливо хозяин: « оставь сердце на своем месте так пожалуй̆, оно подчинит своему влиянию голову — и тогда беда с умом, особенно, если он, при этом, подвергнется вашему наваждению! — Слуга покорный! Нет, я сердце в тиски, да и под спуд, в рабство уму; пусть мое сердечко плачет и смеется не тогда, когда ему хочется, а когда ум велит! От этого распоряжения я стал и богат и силен, и ни в чем не нуждаюсь. Лети ты, матушка, куда угодно, и оставь меня в покое! С тобою и не долго до греха!»
— «Послушай меня!» возразила я: «без меня имей ты золотые горы, и будь сильнее гиппопотама — все ты будешь не человек, а машина ....
«Прочь, соблазнительница!» воскликнул он грозно. — «Не уберешься добром отсюда — оборву крылья и упрячу в какой̆-нибудь протокол, чтоб сгнила в архивах .... Прочь!» — Я повернулась и хотела лететь, но он сказал: «Постой, мне жаль тебя! Было время (тут он тяжко вздохнул), было время юности, когда и я мечтал о тебе, призывал тебя и хотел жить с тобою! Тогда я был беден и простодушен... но это время прошло, и не возвратится! Хочешь пожить на просторе, ступай к (он назвал мне по имени человека). Он слывет великим мужем, остряком, энциклопедистом. Он верно примет тебя хорошо... Прощай и не гневайся!»
Ум. Ну, вот видишь, каково странствовать без моего совета! Упрятали бы тебя, в каком-нибудь решении или протоколе, в архив, и ты пропала бы на веке веков! Что ж далее?
Мысль. Я полетала в показанное место. Входя в комнаты, я прикрылась крылом, чтоб быть невидимою. Смотрю и слушаю. Вокруг хозяина дома, человека важного, вертелись молодые люди, обращаясь с ним чрезвычайно фамильярно. В отдалении сидело несколько пожилых людей̆. На столике, между бумагами, книгами и журналами, лежали печатные иностранные хвалы хозяину. Разговор был общий̆. Говорили, но смыслу стихов любимца твоего и нашего Грибоедова:
о камерах, присяжных,
О Байроне, ну, о предметах важных!...
Рассуждают, толкуют, судят о благе рода человеческого , о законодательстве, о сельском хозяйстве и промышленности, о политике и литературе. Уж тут верно есть мне сестры или кто-нибудь из дядюшек, умов, подумала я. Свернулась, и стрелой̆ пролетела чрез головы всех собеседников. Вообразите себе, папенька, что ни у одного из этих строителей блага человеческого рода, я не встретила ни одной живой мысли! Все трупы, мертвые мысли, вырытые из Французских газет! Я присела в голове одного пожилого человека, который ничего не говорил, а только поглядывал на всех, насмешливо улыбаясь, и ум его сказал мне: «Все эти мудрецы живут газетным умом, и от одного почтового дня до другого разносят из дома в дом мумии мыслей̆, рассеянных в газетах. Живой мысли здесь нет места — советую тебе искать пристанища подалее отсюда!»...
Я не поверила этому уму, и тихонько пробралась в голову самого хозяина. Ум его, как вамнир (или упырь) сосал кровь из чужих мыслей, и взглянул на меня так ужасно, что я вздрогнула.
— «Чего ты хочешь?» спросил он меня грубо.
— « Нет ли у вас для меня работы? » возразила я скромно: «я прилетала прямо из поднебесья, с свежим запасом.»
— «Убирайся, если тебе дорога жизнь !» сказалъ мне, этот дерзкий ум: «слава моя уже составлена языком моего хозяина и похвалами иностранцев... а для домашнего обихода мне довольно и тех мыслей, которыми жертвуют моему хозяину ищущие его милостей! Живых и вольнопрактикующих мыслей мне не надобно!»
Благим матом убралась я из этой головы, и чуть не упала, поскользнувшись на шлифованном языке хозяина.
Лечу по широкой улице, и на одном дом вижу надпись, объявляющую, что здесь контора ума. Заглавие этого так называемого умохранилища — преважное, патриотико- философико- учено-литературное! Вот тут-то мне будет житье! подумала я — и прямо ринулась в огромную кучу бумаг, изготовленных для печатания толстой книжицы. Холод и сырость проняли меня насквозь, как будто я попала в погреб. Оглядываюсь и вижу что-то похожее на мысли. Я к ним — ан это куклы, в каком-то пестром, шутовском наряде, с чугунными крыльями, безжизненные вывески пустой болтовни! Я стала искать ума — но на его месте увидела какое-то тяжелое, неповоротливое, холодное создание, с длинным, высунувшимся языком, с косыми глазами.
Это создание надулось на меня, фыркнуло и брызнуло в меня желчью.... Я махнула крыльями и улетела.
Ум. А вероятно есть люди, которые принимают это за ум и мысли!
Мысль. Об этом я не слыхала. Лечу далее, и сквозь открытые окна огромного здания вижу множество людей, которые сидят за столами и скрипят перьями. Вот тут-то мне обрадуются, подумала я — и влетела в комнаты. Один из писавших, завидев меня, закричал: «новая мысль, новая мысль !» И вдруг все эти господа писаки вскочили с мест своих, стали махать перьями и выгонять меня из комнаты, как курицу из огорода, крича: «а кыш, а кыш! прочь, прочь отсюда!» — Я насилу выбралась по добру по здорову!
Лечу по городу, и заглядываю в окна. Вот бал! Я влетела в танцевальную залу. Дамы гонят меня от себя веером, мужчины отмахиваются от меня как от комара — перчатками. Я к карточному столику — и бух в седую голову одного из игроков. Ум его спал покойно, но вдруг проснулся и стал меня расспрашивать откуда я, зачем, куда — а между тем хозяин головы проиграл огромный робер, с пари — и ум попросил меня удалиться, чтоб не разорить хозяина. В гостиной сидели несколько человек с важным взглядом, и разговаривали между собою, пресерьёзно, с каким-то таинственным видом. Я думала, что пригожусь им — но ни в одной̆ голове не нашла для себя места. Голова у каждого из этих важных господ набита была, с верху до низу, мелочами, и мне негде было даже присесть. Я улетела с бала. В окно одного дома вижу человека за письменным столом. Я к нему! Взглянула на бумагу — и вижу стихи!
Вот кстати попала, подумала я — и прямо к нему в голову. Тощий умишка, изнеможенный усилиями, надулся на меня, как голодная мышь на крупу.
—«Зачем ты появилась здесь!» сказал он гневно.
— « Да ведь хозяин твой поэт! » отвечала я.
— «Поэт! Где теперь поэты! Хозяин мой стихотворец, а не поэт! — Ему вовсе не нужны мысли — ему надобны гремучие слова, рифмы, или ритм, размер, когда пишет белыми стихами, без рифм, или правильнее рубленою прозою, которая теперь в большой̆ моде. Нет ли у тебя чего-нибудь трескучего, гремучего, дикого, колючего, новых слов, новых речений?)»
— «Помилуй̆, как можно требовать этого от мысли !» возразила я. — «Разве я за словами и фразами летаю по поднебесью, опускаюсь внутрь земли и в глубину морей! Разве слов ищу я, проникая сквозь сердце человеческое! Высочайшая поэзия — мироздание — и из этой̆-то поэзии я извлекаю мои соты, чтоб питать ими истинных поэтов!»....
Убирайся к чёрту, со своей̆ болтовней! закричал мне грозно тощий̆ умишка стихотворца. «Смотри, как мой хозяин потеет и надувается, чтоб приискать рифму! Надобно пособить ему. Видишь ли, что за важные предметы описывает он: стакан, бутылку, самовар, тележку, галоши, перчатки, собачонку»...
Я улетела. Я думала найти убежище у словесников, повествователей, романистов. Меня они выгнали: «Нам надобно не мыслей̆, а завязки, приключений, карикатурь,» говорили мне со всех сторон. Драматурги вежливо выпроводили меня, сказав, что им нужно эффектов или шутовства — а не мыслей̆. Я бросилась к историкам — а они даже не хотели беседовать со мною.... В отчаянье я возвратилась домой, и прошу у вас, папенька, прощенья!»...
Ум. А ведь ты не хотела мне верить, когда я говорил , что тебе теперь нет места на земле, что тебя или сколечат в печатном станке, или упрячут в паровой котел, или пустят в биржевую спекуляцию, или запрут в пыльном архиве. Ложись и отдыхай, а если тебе наскучитъ тесное жилище в голове — утешься тем, что ты — бессмертная! Веки для тебя то же, что минуты. Исчезнуть целые поколения с лица земли — а ты все будешь жить и найдёшь наконец людей̆, которые сами тебя отыщут, превознесут и возвеличат, а чтоб тебе не было скучно — вот тебе Горе от ума любовника твоего, Грибоедова. Тут что слово, то мысль, и ты можешь играть с ними и тешиться — как тебе угодно!