Долг⁠⁠

- Родная, сегодня двадцатое...

- Да, конечно, иди. Я жду тебя.

Жена грустно улыбается. Все-таки она у меня умница. Накидываю куртку, натягиваю перчатки, треплю волосы на голове сына Ромки и выскакиваю на улицу. В лицо тут же острыми коготками впивается мороз, после квартирного тепла от него вздрагиваю и, невольно ускоряя шаг, добираюсь до салона машины. Приятная кожа руля ласкает руки, негромко играет музыка. С низким рыком авто перемалывает снег под колесами, толкая серебристый корпус все дальше в вечер по ежегодному маршруту. Людей на улицах совсем немного, в эти дни все стараются поскорее добраться домой, отогреть тело горячим чаем и душу теплой беседой с родными.

Вот и ларек Клавдии Ивановны. Не глуша машину, забегаю, меняю деньги на роскошный букет и лишь усмехаюсь, замечая завсегдашний вопрос в глазах продавщицы. Дальше, дальше в путь.

Вот и самый тяжелый момент в году. Только почему возле креста стоят двое людей? Я выдыхаю морозный воздух, подхожу к могиле. Не глядя ни на кого, кладу букет, шепчу: "Ну, здравствуй, братишка..." Поворачиваюсь к Светлане Ивановне, становлюсь на колени и опускаю голову, в ожидании привычного уже "Ирод ты проклятый, из-за тебя все...", но натыкаюсь лишь на молчание. Взгляд, брошенный вверх, перехватывает крепкий седой мужчина. Отец Ромыча? Но он же пропал без вести еще в Афгане?!

- Из-за него говоришь? - негромко роняет он.

Светлана Ивановна лишь кивает.

- Встань, сынок, - говорит, и тут же продолжает. - Запомни, мать - не из-за него, а за него. Как Саша за меня.

Крепко меня обнимает, и молча уходит. Светлана Ивановна смотрит на меня виновато, потом робко и грустно улыбается. Я возвращаю улыбку, по щеке, обжигая на морозе, бежит слеза. Вечер обретает краски, закатное солнце освещает ворота военного кладбища, и не так ноют шрамы от пуль чеченских бандитов... а дома меня ждет жена, и сын, который, как и тот, чье имя он носит, растет Человеком и настоящим Мужчиной...