Человек-богомол | Никита Хотенов⁠⁠

Посвящаю Кириллу Медведеву и Александру Залётову: друзьям и братьям по литературному кругу

Цент
Рал
Ьное
Со
Лнце
Вселенной.
Ы — просто ы.

— Пошло всё!

— А куда? — очнулся внезапно Н от громоподобного удара кулаком о стол.

— Не «куда», чёрт меня возьми! Никуда. А «как»! — отозвался разгорячённый К. Сигарета в его руке уже минут пять как потухла, но, очевидно, это меньше, чем целая жизнь.

— Ты про что вообще? — Всё ещё с трудом приходил в себя Н. Дым в комнате мешал дышать. Страшно хотелось пойти проблеваться.

— Да про всё! Вот ты любил когда-нибудь?

— Дай подумать... Ну, было дело.

— Кого любил?

— Ну, маму любил. Папу. Цветы и все цвета радуги. Игрушки свои любил. Рисунки на стене. Царя. Бога. Нет, даже больше, чем Бога.

— Ты что, святой, чтобы всё любить? Или солнце? Впрочем, я и сам знаю, кого. Я тоже любил. Я то же любил.

— Бред какой-то, — сказал Н, опорожнив чашку.

Igne Natura Renovatur Integra [1]

И из уст на заре нацарапаю действо

Дым в комнате мешал дышать. Всем страшно хотелось пойти проблеваться. Сигареты уже встали комом в горле, зато портвейн шёл, как всегда, мягко. Казалось, даже ночь на улице стучит в окно, чокаясь гранёным стаканом, наполненным запахом очередной молодости. Все мы живы, пока жива наша юность, пока глазами можно осветить себе путь, пока сердцем можно разжечь очередной Везувий, пока показывается покаяние, пока-пока. Ну и так далее.

Три человека сидели на кухне и выпивали так, что можно было играть похоронный марш. Сложно было сказать, хватит ли им терпения и воли дожить до завтра. Все уже были изрядно хороши.

— Давайте, что ли, за любовь, — протянул полуживой Н. — За всеобъемлющую и всепоглощающую любовь, Христову любовь!

— Так пили уже за неё, — ответил И. Он всегда был чистым, как часовой механизм. — Я бы даже сказал, причастились.

— Да какие из нас христиане, — отозвался в желчном бреду К, и этот желчный бред вот-вот готов был вырваться на свободу. — Губим сами себя. Хотя пригубить действительно стоит.

И хором выпили. Всех стошнило. Ночь за окном улыбалась в муке, как только что родившая мать. И правда, утроба её была пуста. К тому же, бог любит троицу, поэтому далее все диалоги идут по порядку.

— Теперь давайте за веру! Заверяю, озверею, если не выпью за веру!

— Так за неё тоже уже пили. Всё уже проверили.

— Да нет никакой веры. Только верования.

И хором выпили. У всех заболело в голове. Ночь за окном смеялась и билась в истерике. Бог всё ещё любил троицу.

— Ну и напоследок давайте за надежду! За ту, что умирает последней! Чтобы надежда не умирала никогда!

— Не чокаясь.

— Подожди. С тебя уже хватит. Помнишь, что бывает, когда ты напиваешься?

— Я превращаюсь в богомола.

— Ты превращаешься в богомола.

— И любую песню портишь. Выпьем без тебя.

И хором выпили. У всех остановилось сердце. Ночь за окном, казалось, умертвила своего ребёнка. Бог был в ужасе, но всё ещё любил троицу.

Лампа на потолке (а может, под потолком, в общем — она висела) разрослась так, будто само солнце мира спустилось в комнату. Или шаровая молния. Но по голове ударило всех — это точно. Муха яростно и безумно, как безысходность, как гнев божий, пробила дырку в оконном стекле и выскочила наружу. Пепельница на столе стала смирением. Вздохнули с облегчением пустые бутылки и черти в доме. Было так тихо, словно Будда разучился хлопать одной ладонью и просто решил усопнуть.

Все трое спали с лицами, скорченными в молитве. Кто на полу, кто на столе, кто в кресле, кто на пике, кто на облаке, кто напился, кто насмерть. Возможно, всё закончилось бы иначе, если бы не одно событие. Случайность или фатальность — этого никогда никто не узнает. Зато все знают, что бог любит троицу.

Первым проснулся Н. С него всё начинается, ибо во всём неправ. «Почему, — подумалось, — всё одно и то же?» Подумалось: «Я выше судьбы». «Со всем возможно справиться, нет смирению», — подумалось. Он пошатнулся, раскачавшись на стуле и упав в беспамятство. Дорога до пола в его состоянии всегда длиною в жизнь, если даже не дольше, а удар — даже не заметишь. Всё это сродни падению в чёрную дыру, хотя, если отбросить формальности, это таковым и являлось. Дотащившись до ближайшей бутылки, он стал примечать: бутылка либо полупустая, либо полуполная, либо полустеклянная, либо полумёртвая, либо он сам полумёртв, либо бог умер. Впрочем, это неважно. Важно, как молниеносно он осушил чашу сию, и в гортани его и желудке разрослась пустыня, а в ней тут же появились евреи с пророком. Сорок лет спустя возникло чудо, которого все и опасались. Н стал превращаться в богомола.

Волосы моментально выпали, а кожа покрылась зеленоватым хитином. Пальцы на руках слиплись до невозможности, и руки обратились элегантными, острыми, как бритва цирюльника, клешнями. Тело его обмякло, а внутренности переплелись. Из черепа, превратившегося в нечто треугольное, выросли две длинные антенны, высотой они достигали потолка и лампы. Два разноцветных, переливающихся радугой в мутном свете глаза стали размером с блюдца. Когда стали выпадать зубы, он не колеблясь их проглотил. Рот превратился в грызущий аппарат, а из того, что некогда было спиной человека, а ныне является спинкой насекомого, выросли, словно лепестки, две пары перепончатых бледно-зелёных крыльев. Через миг уже сложно было сказать, где у него осталось ещё хоть что-то человеческое. Вернее сказать, это было невозможно.

Посреди кухни возник силуэт огромного шипящего насекомого, вздымающего руки-лезвия к потолку. От грохота и шипения проснулись К и И. Даже в их состоянии несложно было тотчас осознать, что произошло.

— Ш-ш-ш...

— Вот и приехали. И поехали. А потом опять приехали.

— Чёрт, ты что натворил? Где у тебя солнечное сплетение?

Не то чтобы они были очень удивлены. Подобное случалось уже неоднократно, и подобная картина не могла заставить их проявить смятение. О нет, в глубине души, где-то в солнечном сплетении, они были готовы к такому раскладу, были готовы ко всему.

— Ш-ш-ш...

— Ну и чё ты теперь шипишь, как змея?

— Выпить хочет, чего же ещё.

Бесконечно высоко, к потолку, человек-богомол направил свои сложенные воедино клешни и расправил громоздкие бледные крылья. Два громадных разноцветных глаза сверкали всеми цветами радуги так, что казалось, будто на лице его запечатлелись изумрудные слёзы.

— Ш-ш-ш!

— Слушайте, может, в бар пойдём? Как раз недалеко. Легче ему станет.

— Только за ним нужен глаз да глаз. А так, пойдёмте.

— Ш-ш-ш!

Все обулись и оделись по погоде. Все, кроме Н, ибо насекомые никогда не носят одежды. А погода была такой, что за стенами квартиры отчаянно стонала от боли метель. Трое отправились в местный храм Диониса, и человек-богомол всю дорогу шипел и шелестел помятыми крыльями. В конце концов, Сантисима-Тринидад [2] причалила к дверям бара и вошла внутрь.

— Ш-ш-ш!

— Шалом алейхем, ха-ха! Нам всем по лакинскому!

— Не обращайте внимания на нашего друга, он сегодня немного не в своей тарелке, сам не свой, словом.

— Пш-ш!

Барменша, неудовлетворённая женщина средних лет, была, мягко сказать, в небольшом культурном шоке. Впрочем, компания завсегдатаев из местных алкоголиков не обратила ни малейшего внимания на столь нелепый внешний вид огромного членистоногого гостя. В углу приятного заведения, за дубовым столом, в одиночестве сидела молодая прекрасная девушка. Никаким другим словом, не иначе как ангелом, её назвать было нельзя. Разве что белоснежных крыльев за спиной не было видно, однако все чувствовали их присутствие сердцем.

— Ш-ш-ш...

— Полностью согласен. Давайте сядем рядом с этим очаровательным небесным созданием.

— Я в бога не верю, но всё-таки давайте. Бармен, даме пива за наш счёт!

— Ш-ш-щёт...

Усевшись за столом, К и И отхлебнули по большому глотку пива. У бесчеловечного богомола с этим возникли определённого рода трудности, но добрая девушка, ангел во плоти, любезно помогла ему с этим. Звали её А. И она действительно оказалась ангелом, ниспосланным на землю. Но для чего, с какой целью — этого никто никогда не узнает. Зато все знают, что бог любит троицу.

Смешно сказать, но неповоротливый огромный богомол влюбился в это хрупкое создание с первой секунды. Или же с первой вечности, что, если отбросить формальности, является одним и тем же. Что же происходило в душе этого удивительного творения, этого поразительного и великолепного существа, этого чуда при виде мерзкого насекомого? Что испытывала она к нему? Об этом ведает, пожалуй, только бог, ибо никому не постичь души рождённого на небесах, не очернённого грязью под ногами, ничем земным, никакими ползающими в низинах тварями.

Все изрядно напились. К вместе с И вернулись к своему первобытному, предначальному состоянию, и в полуопустевшем баре вновь захлопала ладонь Будды. В окрепших венах К закипела густая кровь, и он не воспротивился своим мрачным порывам. Подсев к прекрасной А, он положил свою земную руку на её благословенное плечо, и лицо его заиграло яркими красками животной природы, которую сам он отрицал. «Вот я и поймал тебя, нигилист!» — подумал бы членистоногий Н, если бы насекомые умели думать человеческим языком. Стоит ли говорить о том, какая ревность, какая леденящая ненависть и какая всеобъемлющая, всепоглощающая безнадёжность охватили трубкообразное сердце этого огромного существа. Возможно ли это? Может ли ничтожное насекомое чувствовать пусть низменное, но всё же человеческое? И делает ли человека человеком лишь способность испытывать радость и благоговение, но не страсть или искушение? И был ли бог человеком, если это не так? А был ли, если так? Есть ли душа даже у такого, казалось бы, бесчеловечного создания? Этого никто никогда не узнает, зато все знают, что бог любит троицу.

Ненависть ударяет в голову быстрее скорости света. Ненависть не частица, даже не волна, это всепронизывающая энергия, на которой стоит всё мироздание. Катастрофическая доза её проскользнула по всему телу отливающего зелёным блеском Н. Человек-богомол сложил руки-ножи вместе, обратил их к грязному, покрывшемуся паутиной и мёртвыми собратьями потолку, и глаза-фасетки его заблестели изумрудом. И тотчас в стремительном и хладнокровном ударе его бритвенно-острые клешни впились в горло К, как две божьи кары. А может, это было и не горло. Впрочем, это мы ещё узнаем.

— Ш-ш-ш!

— Я сейчас кого-нибудь повешу!

— Что же вы делаете, люди добрые! Я только что поверил в бога!

Гранатовая кровь окропила изумрудный хитин богомола и заблистала огнями ада на бархатном его брюшке и развёрнутых во всей красе, как четыре титана, пёстрых крыльях. Если бог кровопролития существовал, то сегодня он был удовлетворён в полной мере. Обезумевший взгляд богомола разрывал полумрак бара, как дьявольский огненный бич, как лезвие, разрезающее плоть от плоти, кожу, вены и сухожилия на горле умирающего К. Первобытный, космический ужас объял каждого из собравшихся в этом удушливом помещении, коротая послерабочее время, общаясь со старыми товарищами или просто лениво потягивая пиво. Лишь мёртвые мухи и полые тушки давно иссохших богомолов пищали и шипели от радости и аплодировали, и некогда сонный паук затрепетал макабром в благоговеющем экстазе. Все бросились прочь, вопя от страха и внезапности наступившего кошмара, и в рассеянном свете лампы остались лишь Н, абсолютно умиротворённая А и бывший К, ныне видящий бесконечно-радостные сны в колыбели у бога. И внезапно прекрасная А, это невообразимо ясное создание, исполненное света и святости, разломала надвое свой элегантный позвоночник, и изнутри неё показалась пара долгих, как смерть, усиков-антенн, затем треугольная белоснежная голова с необъятными, бриллиантово-сверкающими глазами, прекрасная панцирная грудь с двумя ужасающе-изумительными ножками-ножиками, продолговатое белое тельце и бесконечно огромные, горящие испепеляющим белёсым, как снег в начале января, светом крылья.

Гигантская фигура прекрасного белого богомола возникла посреди испачканного крошками, вяленой рыбой и пролитым дешёвым пивом зала. Два крылатых существа встретились взглядами, прикоснулись друг к другу тонкими антеннами, устремились сложенными лапами к недосягаемому небу и, расправив крылья, забылись словно неслышимой, бессловесной молитвой. Изумрудные и жемчужно-ясные глаза их засияли переливами всевозможных цветов, виданных и не виданных доселе человеком, видимого и невидимого спектра. «Ш-ш-ш! Пш-пш-пш!» — шелестели их крылья в священном полумраке. И два невероятных существа слились воедино во влюблённом, обольстительном танце. Испепеляющее, словно пламя Дита, желание сжигало их разогревшиеся тела изнутри, пока те разрушительным вихрем кружились в безумном и судорожном макабре эмоций. Их громоздкие глянцевые тушки притирались друг к другу подобно тому, как жестокие волны сливаются при идеальном шторме. Два изящных существа, едва дыша, утопали в своей всеобъемлющей, всепоглощающей первозданной любови, готовые окончательно задохнуться. И вот, когда экстаз их приближался к столь желанному, сладко-мучительному финалу, когда оба они были на пределе своих сил и рассыпались в трансе и когда небеса готовы были обрушиться на них, погребая в своих облаках, а земля вот-вот намеревалась сама подняться до вершин Олимпа и поцеловать весь пантеон богов в нетлеющие губы, она, этот белоснежный ангел, не в состоянии больше сдерживать себя наконец воспряла во всём своём великолепии и откусила его зелёную гладкую голову. Прозрачная лимфа стекала с перекушенной шеи человека-богомола, пока А жадно поглощала его скорчившееся, всё ещё содрогающееся тело. И, наконец, насытившись и пережевав последний кусочек его хрустящего хитина — сложенные, обращённые к лампе руки-бритвы, — она грациозно, как влюблённый лебедь, порхнула в закрытое окно, разбила его и улетела к небесам на четырёх своих тоненьких, хрупких крылышках.

Бар опустел. Экклезиастическая тишина, как сквозная пуля, просочилась через всё пространство и, с позволения сказать, время. Угрюмо молчали иссушенные мухи, навеки укрывшиеся паутинным пледом, богомолы вновь наполнили свои туловища молчанием и ничем, и сонный паук-крестовик снова уполз в своё никому не известно где находящееся логово. Побледневший К мирно спал сном ещё не родившегося младенца, опрокинув свою квадратную голову на распотрошённой шее на дубовый стол. От некогда известного как Н не осталось ничего, кроме блестящей в полузаметном свете и, как невинная барышня, покрасневшей лужи крови. Горькая вековая пыль, недавно поднявшаяся в воздух, вновь тяжко осела на все поверхности зала. Даже Будда перестал хлопать ладонью и, прильнув головой к грязной тарелке, в пьяном угаре прилёг поспать в таком беззаботном, детском спокойствии.

Однако половицы помещения протяжно застонали от тяжести. Это был И. Он вернулся, пересилив ужас, и остановился посреди умиротворённого могильным покоем зала. Какая-то обезумевшая чёрная муха яростно ворвалась в бар через разбитое окно и с чудовищным шумом, отзывающимся звоном в ушах, завертелась вокруг жёлтой мерцающей лампы. Круг, если это вообще круг, в уже неисчислимый раз замкнулся.

— Господи, я только что поверил в бога, — улыбаясь, прошептал у себя в голове И. — Зачем богу человек и зачем человеку бог — этого никто никогда не узнает. Зато все знают, что бог любит всякую йоту, и всякую рыбу в море, и всякую птицу в небе, и всякое крупное животное, и всякую мелкую тварь, ползающую по земле.

Нов
Ин
Ка(рнация)!
А — это новый Адам.

Примечания

[1] Огнём природа обновляется всецело (лат.).

[2] Святая Троица (исп.), отсылает к названию знаменитого испанского корабля.

Редактор: Глеб Кашеваров

Корректор: Мария Иванова

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.