Братья в балахонах⁠⁠

Я торопливо спускаюсь по бетонным ступеням. Осторожно, чтобы не поскользнуться на мерзости состоящей из пыльной крошки и склизкой сырости. Ну и чтобы не споткнуться о подол собственного балахона.

Сверху доносится грохот — прибывает поезд. Я только что миновал станцию.

Скрежет тормозов, гул неразборчивого голоса диктора, объявляющего о прибытии. Всё это смешивается с вечно недовольным ворчанием сотен людей, которые сейчас выстраиваются в очередь. Каждый из них спешит занять лучшее место.

Мне их всех жаль.

Их мирские заботы, их однообразная жизнь. Их упрямое желание преуспеть, даже если это медленно убивает их. Какое же жалкое стадо. Эти люди. Эти «венцы творения». Эти обречённые отбросы.

Мои лапки ступают на щебень, которым посыпаны пути. Я ускоряю бег, зная, что опоздаю, если не прибавлю ходу.

Тормоза перестают визжать. Слышится шипение открывающихся дверей и нескончаемое бормотание объявлений. Одно за другим. Сколько же у них правил. Огромный палец, давящий на них сверху. Или снизу? Нет. Нет никакого внешнего источника. Они сами себя в это загнали.

Они — свои собственные рабы. Счастливые или несчастные, но готовые подчиняться другим, таким же, как они, но которые верят, что их кровь чем-то отличается. Чем-то лучше. Странная система верований. Позволять другим доминировать над собой просто потому, что чьи-то предки грубой силой сокрушили чьих-то других предков, создав иерархию, основанную на насилии и порабощении.

Не то чтобы я был против насилия.

Жертвенный нож, который я несу с собой, говорит совсем об обратном. Если нужно пролить кровь, значит, она будет пролита. Всё просто.

Я ныряю в небольшой проём в каменной стене и пробираюсь через лабиринт поворотов, спусков и подъёмов, пока не нахожу нужный проход. Я уже слышу их. Моих братьев. Мою семью.

Их голоса взмывают ввысь, сквозь камень, бетон, грязь, глину и асфальт, что отделяют нас от тех, кто живёт далеко-далеко наверху. Поворот здесь, поворот там, и вот я вижу их. Они стоят кругом вокруг свечи. Нашей единственной свечи. Наш единственный источник света, отгоняющий тьму, которая всегда нас окружает. Не то чтобы мы боялись тьмы. Вовсе нет. Теперь мы и есть тьма. Мы сливаемся с ней, становимся с ней одним целым. Всегда.

Кроме этой ночи. Ведь сегодня мы надеваем свои балахоны. Мы поём наши священные слова. Мы готовим нашу жертву.

И о, что это за жертва! Полосатый кот, тощий и злющий. Он смотрит на нас, шипит, рычит, но не может царапнуть. Ведь мы поймали его и спеленали таким количеством бечёвки, что даже его острые как нож клыки и заточенные как бритва когти не могут прорезать путы, стягивающие извивающееся, злобное тело.

— Корнелий, ты прибыл, — объявляет мой большой друг и брат Андреич.

Андреич — наш жрец, наш святейший, наш негласный лидер. У нашего братства нет официального вожака. Хоть капюшон его балахона и плотно надвинут на голову, я знаю, что это он. Его глубокий и мелодичный глас, он выделяется среди наших, более высоких и писклявых.

Андреич выходит из круга и обнимает меня. Затем отстраняет и внимательно изучает.

— Без проблем добрался? Когда ты вовремя не пришёл, мы уже боялись, что случилось самое худшее. — Он ещё раз осматривает меня. — Оно у тебя, Корнелий? Ты смог достать то, что нам нужно?

— Да, Андреич. Было тяжело, но я отобрал его у хозяина, с минимальным применением насилия.

— С минимальным… значит, кое-какое насилие всё же было?

— Да. — Я печально опускаю голову и смотрю на несколько пятен крови на своём балахоне. — Наш мир жесток, брат. Возможно, не так, как мир людей наверху, но бывают моменты, когда даже мы не можем скрыть свою низменную природу.

— К сожалению, ты прав, Корнелий. — Андреич сжимает моё плечо. — Покажи.

Без лишних церемоний я распахиваю балахон, показывая длинный клинок, пристёгнутый к поясу. Андреич с одобрением и уважением кивает. Из всех братьев он знал, что только я способен справится с этой задачей. Я тот, кто рискнёт жизнью ради нашей общей цели.

— Можно? — спрашивает Андреич.

Я киваю и отстёгиваю нож.

— Он тяжёлый, — говорю я, когда он берёт его в свои лапы.

Он усмехается.

— О да, это точно.

Затем Андреич поворачивается и заносит жертвенный кинжал над головой. На его лезвии было отчётливо выгравированно священное слово «ZWILLING».

— Братья, он здесь! Сегодня мы принесём жертву, которая дарует выживание наших будущих поколений. Как делали наши братья до нас, и как будут делать наши братья после нас!

Под общий возглас одобрения братства, Андреич улыбнулся мне.

— Иди же, брат Корнелий. Присоединяйся к кругу, дабы свершился ритуал.

Я киваю и так и делаю, втискиваясь между Эдгаром и Картузом. Андреич занимает своё почётное место, держа нож над головой, чтобы наши глаза, наше внимание, наша сила были направлены только на него. Кот шипит, пытаясь нас отвлечь. Но мы не поддаёмся. Мы дисциплинированы. Мы целеустремлённы. Мы предначертаны.

— Этим клинком мы требуем нашей свободы! — кричит Андреич.

— НАШЕЙ СВОБОДЫ! — вторим мы.

— Этим клинком мы требуем нашей силы!

— НАШЕЙ СИЛЫ!

— Этим клинком мы требуем нашего законного места в Священном Ордене!

— СВЯЩЕННОМ ОРДЕНЕ!

Затем мы начинаем шептать наши священные слова. Бормотание заполняет всё окружающее нас пространство. Оно эхом отражается от каменных стен, заглушая вечно стекающую по стенам воду и постоянный грохот и дребезжание метро.

— Э, пацаны, а может, не надо, а?

Наше пение прекращается, и мы все смотрим на кота.

— У тебя есть что сказать, убийца? — спрашивает пленника Андреич.

— Ага, есть чё сказать. Вы, ряженые, с вашим кухонным ножичком… думаете, вы какие-то особенные, да? А вот хрен вам. Вы просто кучка крыс, живущих у рельсов. Вот и всё. Уж слишком часто вас от рельс током шарахало, вот мозги крысиные и поплавились. Давайте так: вы меня отпускаете, и мы все забываем про это недоразумение. Как вам такой расклад? По рукам?

Андреич вздыхает. Он опускает нож, чтобы откинуть капюшон и показать коту свою острую морду, бусинки глаз, длинные усы и острые-острые зубы.

— Нет, кошара, не по рукам, — говорит Андреич. — Правда, братья?

«НЕТ!» оглушительно пищим мы в знак солидарности с Андреичем.

— Видишь, кот, твоя судьба предрешена. Называй нас крысами. Называй нас паразитами. Называй нас вредителями. Называй нас едой, если хочешь. Убийца. Но никогда, никогда не называй нас глупыми.

— Да не называю я вас глупыми, тупые вы крысы. Я просто говорю, что убийство меня вашей породе ничего не даст. Мы, коты, вам не враги. Это те, что живут наверху, вас ненавидят. Они и нас пытались извести. Мы должны объединиться и перебить их всех. Я могу с этим помочь. Я знаю влиятельных котов, которые могут всё устроить. Всё, что вам нужно — отпустить меня. И всё! Тогда мы покажем этим двуногим, что к чему.

Андреич смеётся. Мы все смеёмся в ответ.

— О, кот. Как, должно быть, печально чувствовать себя идеальным убийцей, высшим звеном пищевой цепи. Но оказаться беспомощным перед тем, кого ты считаешь добычей.

— Ага, ну да, сейчас не особо приятно.

— Да, это прискорбно.

Андреич снова заносит нож, могучий клинок «ZWILLING», и убеждается, что кот видит его острое и смертоносное величие.

— Я бы спросил, есть ли у тебя последние слова, кот, но, полагаю, ты их все высказал.

Неуклюже, потому что человеческий нож не предназначен для крысиных лап, Андреич перехватывает рукоятку, пока сталь не нацеливается прямо в сердце кота.

— Братья, мы готовы?

— МЫ ГОТОВЫ!

— Да ладно вам, братва…

Нож уверенно и стремительно летит вниц. Полосатый кот вскрикивает, а затем умирает. Ещё один убийца убран с лица земли. Ещё один шанс для нашего следующего поколения выжить.

Всё кончено. Я и братья откидываем капюшоны и ухмыляемся друг другу своими крысиными ухмылками.

— По-моему, всё прошло отлично, — говорит Андреич, вытирая лезвие ножа о свой балахон. — Под конец было немного драматично, но это же коты. С ними вечно одна лишь драма.

— Проголодался? — спрашиваю я Андреича.

— Умираю с голоду.

— Отлично. У «Павелецкой» с ларька просрочку выкинули.

— О, я бы с удовольствием навернул шаурмы. — Андреич вскидывает лапы в воздух. — Братья, пировать! Нас ждёт шаурма!

— ШАУРМА! — радостно орёт истинная изнанка Москвы.