Безгрешная⁠⁠

Её звали Маша.
Мария Петровна Ковалёва, если по паспорту, но для всех просто Маша. Шестьдесят восемь лет, всю жизнь библиотекарь в посёлке под Тверью. Не замужем, детей нет, грехов, по её собственному честному подсчёту, ноль.
Она не курила, не пила, не ругалась, не завидовала, не крала, не лгала даже по мелочам. Когда в девяностые соседи воровали уголь со склада, она не брала. Когда подруга просила соврать начальству, Маша краснела и молчала. Когда в церкви спрашивали: «А ты грешила, деточка?», она опускала глаза и отвечала: «Не знаю, батюшка. Старалась не грешить».
Умерла тихо. Заснула после вечернего чая с ромашкой и не проснулась. Сердце просто сказало: хватит.
Когда она открыла глаза вокруг был серый туман. Не адский огонь, не котлы, не крики. Просто бесконечный серый коридор с низким потолком, как в подвале старой школы. Пол бетонный, холодный, но не ледяной. Воздух пах пылью и старыми книгами.
Она встала. На ней была та же ночная рубашка, в которой умерла. Босые ноги. Ни боли, ни страха - только лёгкое недоумение.
«Здравствуйте?» - позвала она тихо.
Из тумана вышел человек в сером костюме. Без рогов, без хвоста. Обычный мужчина лет сорока, усталый, с мешками под глазами. В руках папка, как у бухгалтера.
«Мария Петровна Ковалёва?» - спросил он, не поднимая глаз от бумаг.
«Да... А вы кто?»
«Приёмщик. Седьмой сектор. Добро пожаловать».
Маша моргнула.
«Куда... добро пожаловать?»
Он вздохнул. Перелистнул страницу.
«Ад. Уровень семь. Обычный. Не VIP, не котлы. Просто... пребывание».
Маша почувствовала, как в груди что-то сжалось. Не сильно. Как будто кто-то аккуратно сдавил сердце пальцами.
«Но... я же... я не грешила. Я старалась. Я всю жизнь...»
Приёмщик поднял взгляд. Глаза у него были серые, как туман вокруг.
«Знаю. Полная чистота. Ни одного пункта. Даже помыслов серьёзных не было. Поэтому и ошибка».
«Ошибка?»
«Да. Система... глюкнула. Вас должны были отправить наверх. Прямо в свет. Но пока разбирались вас опустили сюда. По инерции. А теперь... теперь уже поздно».
Маша стояла молча. Туман вокруг сгустился, стал липким.
«То есть... меня можно вернуть?»
Приёмщик покачал головой.
«Нет. Договор подписан. Автоматически. Когда вы переступили грань - система зафиксировала. Обратного хода нет. Даже если ошибка. Правила есть правила».
Она почувствовала, как слёзы подступают, но не текут. Слёзы здесь не текли.
«Но я... я же ничего не сделала...»
«Знаю, - сказал он почти ласково. - Поэтому вам будет тяжелее всех».
Он закрыл папку. Щёлк.
«Идите по коридору. До конца. Там ваша комната. Номер 47. Там... всё, что вы любили. Книги. Тишина. Чай с ромашкой. Только...»
Он помолчал.
«Только вы никогда не сможете их открыть. Никогда не сможете выпить. Никогда не сможете почувствовать вкус или тепло. Вы будете сидеть и смотреть. Вечно. Потому что вы - безгрешная. А в аду самое страшное не огонь. Самое страшное когда тебе дают всё, что ты любила... и отбирают возможность это любить».
Маша смотрела на него долго.
Потом повернулась и пошла по коридору.
Шаги босых ног по бетону, такие тихие, ровные.
Она не плакала. Не кричала.
Просто шла.
Потому что знала: кричать бесполезно.
А в конце коридора, в комнате 47, уже стоял чайник. Пар поднимался. Книги лежали стопкой на столе. Всё как дома.
Только воздух был серым.
И когда она села за стол и протянула руку к чашке, пальцы прошли сквозь неё.
Как сквозь дым.
Она сидела так долго.
Смотрела на пар, который никогда не коснётся губ.
На страницы, которые никогда не перевернутся.
И впервые за всю жизнь, всю свою безгрешную жизнь, она подумала:
«А может... может, я где-то всё-таки ошиблась?»
Но ответа не было.
Только тишина.
И серый туман, который медленно заполнял комнату.
И пар, который поднимался вечно.
Без тепла.