Unfamer

Тимке было пять, когда он впервые услышал дыхание по-настоящему.
До этого он просто боялся темноты как все дети.
Но в ту ночь, когда мама уехала на три дня к бабушке (папа остался, но он всегда засыпал первым и храпел так громко, что казалось — дом дышит), Тимка проснулся от тишины.
Папин храп прекратился.
Всё прекратилось.
Только под кроватью было медленное, глубокое, очень взрослое дыхание.
Тимка лежал, не шевелясь, и слушал.
Оно было не злым.
Не быстрым.
Просто… большим.
Как будто кто-то огромный устал и лёг отдохнуть именно здесь, под его кроватью.
Он прошептал в темноту:
- Ты кто?
Дыхание на секунду остановилось.
Потом продолжилось чуть ближе.
Голос был низкий, шершавый, как старый ковёр, по которому ходили босиком тысячу лет:
- Тот, кто лежит под кроватью.
Тимка сжался в комок.
- Ты меня съешь?
- Нет, - ответил монстр. - Я не ем детей.
Я просто… дышу.
- Зачем ты здесь?
- Потому что ты меня позвал.
- Я не звал!
- Ты каждый вечер говоришь: «Мам, не выключай свет, под кроватью кто-то есть».
Это и есть зов.
Тимка тихо заплакал, в подушку, чтобы папа не услышал.
- Уходи… пожалуйста…
- Не могу, - сказал монстр почти виновато. - Ты сам меня сделал. Каждый раз, когда боишься, я становлюсь больше. Если я уйду - ты перестанешь бояться. А если перестанешь бояться… ты перестанешь расти.
Тимка не понял.
Но перестал плакать.
На следующую ночь монстр вернулся.
Тимка уже не прятался под одеяло до подбородка.
Он просто лежал и ждал.
- Ты пришёл? - спросил он шёпотом.
- Пришёл, - ответил голос из темноты. - Ты ждал?
- Да… немного.
Монстр хмыкнул - звук был похож на усталый вздох.
- Сегодня я расскажу тебе страшилку.
Хочешь?
Тимка кивнул в темноту.
- Жил-был мальчик. Он очень боялся темноты. Каждую ночь прятался под одеялом и плакал. А под кроватью лежал монстр. Монстр тоже плакал - потому что мальчик никогда не разговаривал с ним.
Монстр хотел сказать: «Я не страшный.
Я просто большой и одинокий». Но мальчик не слушал. И однажды монстр умер от одиночества. А мальчик вырос и забыл, что когда-то боялся. Но каждую ночь, когда он ложился спать, ему казалось что кто-то дышит под кроватью. Только теперь это дышал он сам.
Тимка долго молчал.
- Это про меня? - спросил он наконец.
- Пока нет, - ответил монстр. - Но может стать.
Тимка заплакал снова - но уже не от страха.
От чего-то другого.
От жалости к монстру, к себе, к тому, что всё так грустно.
- Не умирай, ладно? - прошептал он.
- Не умру, - пообещал монстр. - Пока ты со мной разговариваешь.
Так и пошло.
Каждую ночь Тимка ложился и спрашивал:
- Ты здесь?
- Здесь.
Иногда монстр пугал нарочно - чтобы Тимка не расслаблялся слишком сильно.
Однажды монстр сказал:
- Сегодня я протяну руку. Если ты отдёрнешь руку, я тебя съем.
Тимка лежал, сердце колотилось так, что казалось, сейчас выскочит.
Но он не отдёрнул.
Холодные, шершавые пальцы коснулись его ладони.
Не сильно, совсем не больно. Просто… подержали.
- Видишь? - сказал монстр. - Я не ем. Я держу.
Тимка заплакал, но уже не от страха.
От облегчения.
- Ты холодный, - сказал он.
- Потому что ты меня боишься, - ответил монстр. - Если перестанешь бояться, я стану тёплым.
Тимка не верил.
Но с каждым разом рука монстра становилась чуть теплее.
А потом Тимка пошёл в первый класс.
Стал приходить домой уставший.
Забывал спросить «ты здесь?».
Монстр молчал, но дышал.
Тихо.
Терпеливо.
Иногда Тимка просыпался среди ночи и шептал:
- Прости, что не спросил ничего сегодня.
- Ничего, - отвечал монстр. - Я всё равно здесь. Ты просто стал большим. А большие реже разговаривают с теми, кто под кроватью.
Когда Тимке исполнилось восемь, он однажды сказал:
- Я больше не боюсь.
Монстр помолчал долго.
- Хорошо, - сказал он наконец. - Значит, я могу уходить.
- Нет! - Тимка сел в кровати. - Не уходи!
- Я не уйду насовсем, - ответил монстр. - Я просто стану тише. Ты уже умеешь спать в темноте. Умеешь не прятаться. Умеешь протягивать руку первым.
Тимка заплакал, громко, по-детски.
- А если я опять испугаюсь?
- Тогда я снова задышу громче, - пообещал монстр. - И мы поговорим как раньше.
Тимка лёг обратно. Протянул руку вниз.
Монстр взял её, рука его уже была совсем тёплой.
- Спасибо, - прошептал Тимка.
- Спасибо тебе, - ответил монстр.
И дыхание стало очень тихим.
Почти неслышным.
Но оно осталось.
Всегда.
Потому что под кроватью всегда кто-то дышит.

Тимке было уже тридцать два, когда он снова вернулся в тот дом.
Не по случаю похорон, просто потому, что мама наконец решила продать квартиру и переехать к тёте в Подмосковье окончательно.
«Приезжай, забери свои вещи, - сказала она по телефону. - И посмотри, не осталось ли чего в твоей комнате. Я уже не могу туда заходить».
Он приехал в ноябре, в один из тех дней, когда в Москве рано темнеет и фонари зажигаются ещё до пяти.
Ключ от старой квартиры лежал под ковриком, мама не изменила привычке.
Тимка вошёл, включил свет в прихожей.
Запах был тот же: старое дерево, пыль, чуть-чуть маминых духов, которые она давно не носила.
Он прошёл в свою комнату.
Обои всё ещё синие с облаками, только облака пожелтели, а в углу отклеился кусок.
Кровать стояла на месте - та самая, папина работа.
Матрас продавился, но не выброшен.
Тимка сел на край, как в детстве.
Посмотрел вниз.
Тишина была другой.
Не пустой.
А полной - как будто кто-то очень давно ждёт и уже не надеется, но всё равно ждёт.
Он лёг на спину, не раздеваясь.
Закрыл глаза.
И услышал.
Дыхание.
То самое - медленное, глубокое, чуть хриплое от возраста.
Оно не приближалось.
Не удалялось.
Просто было, как фоновая музыка, которую слушаешь всю жизнь и вдруг замечаешь.
Тимка открыл глаза.
- Ты всё ещё здесь? - спросил он вслух, без страха, без удивления.
Голос ответил, уже не низкий и шершавый, а усталый, почти старческий:
- А ты думал, я уйду навсегда?
Тимка улыбнулся уголком рта.
- Я думал, ты ушёл, когда я перестал бояться.
- Нет. Я просто стал тише. Ты вырос, а я уменьшился. Но не исчез.
Тимка повернул голову к краю кровати.
- И что ты делал всё это время?
- Лежал. Слушал. Иногда дышал чуть громче, когда ты очень сильно уставал. Когда терял работу. Когда расставался с той девушкой, которая сказала «ты слишком закрытый». Когда мама звонила и плакала, что папы больше нет. Я напоминал тебе: под кроватью всегда кто-то есть. Просто не всегда страшный.
Тимка почувствовал, как горло сжимается, не от слёз, а от чего-то тёплого и тяжёлого.
- Я думал… думал, что справляюсь один.
- Ты и справлялся один. Но не совсем один. Я был твоим напоминанием: можно бояться - и всё равно жить. Можно протягивать руку в темноту, но не обязательно отдёргивать.
Тимка долго молчал.
Потом спросил почти шёпотом:
- А теперь… что теперь?
- Теперь ты пришёл забрать вещи. Но вещи это не главное. Ты пришёл забрать меня.
Тимка сел.
- Забрать?
- Да. Я больше не нужен под кроватью. Ты уже умеешь дышать в темноте. Умеешь не прятаться. Умеешь жить, когда страшно. Значит, я могу встать.
Тимка почувствовал, как под кроватью что-то шевельнулось - не страшно, не резко.
Просто… поднялось.
Он не смотрел вниз.
Не хотел видеть.
Но почувствовал тепло, настоящее человеческое тепло рядом с собой на матрасе.
- Я не уйду далеко, - сказал монстр (уже не монстр). - Я просто стану частью тебя.
Той частью, которая помнит: страх - это не конец. Это просто дыхание рядом.
Тимка кивнул - даже не зная, видит ли тот его кивок.
- Спасибо, - сказал он.
- Спасибо тебе, - ответил голос - теперь уже совсем как его собственный, только старше и добрее.
Тимка встал.
Подошёл к окну.
Открыл форточку - холодный ноябрьский воздух ворвался в комнату.
Под кроватью было тихо.
Совсем тихо.
Он улыбнулся, впервые за долгое время без грусти.
Потому что знал: дыхание не ушло.
Оно просто переехало внутрь.
Теперь, когда ему будет страшно, он услышит его снова.
Но уже не под кроватью.
В груди.
Спокойное.
Тёплое.
Своё.
Тимка закрыл форточку.
Собрал коробку с детскими рисунками, старыми тетрадками и той самой плюшевой собакой, которую когда-то прятал от монстра.
И ушёл.
Дверь за ним закрылась мягко.
А в пустой комнате, на старой кровати, остались только следы лёгкий вмятин на старом матрасе, как будто кто-то только что встал.
И тишина.
Самая добрая тишина на свете.

Больше историй https://t.me/the_laststory. Стараюсь выкладывать каждый день

Её звали Маша.
Мария Петровна Ковалёва, если по паспорту, но для всех просто Маша. Шестьдесят восемь лет, всю жизнь библиотекарь в посёлке под Тверью. Не замужем, детей нет, грехов, по её собственному честному подсчёту, ноль.
Она не курила, не пила, не ругалась, не завидовала, не крала, не лгала даже по мелочам. Когда в девяностые соседи воровали уголь со склада, она не брала. Когда подруга просила соврать начальству, Маша краснела и молчала. Когда в церкви спрашивали: «А ты грешила, деточка?», она опускала глаза и отвечала: «Не знаю, батюшка. Старалась не грешить».
Умерла тихо. Заснула после вечернего чая с ромашкой и не проснулась. Сердце просто сказало: хватит.
Когда она открыла глаза вокруг был серый туман. Не адский огонь, не котлы, не крики. Просто бесконечный серый коридор с низким потолком, как в подвале старой школы. Пол бетонный, холодный, но не ледяной. Воздух пах пылью и старыми книгами.
Она встала. На ней была та же ночная рубашка, в которой умерла. Босые ноги. Ни боли, ни страха - только лёгкое недоумение.
«Здравствуйте?» - позвала она тихо.
Из тумана вышел человек в сером костюме. Без рогов, без хвоста. Обычный мужчина лет сорока, усталый, с мешками под глазами. В руках папка, как у бухгалтера.
«Мария Петровна Ковалёва?» - спросил он, не поднимая глаз от бумаг.
«Да... А вы кто?»
«Приёмщик. Седьмой сектор. Добро пожаловать».
Маша моргнула.
«Куда... добро пожаловать?»
Он вздохнул. Перелистнул страницу.
«Ад. Уровень семь. Обычный. Не VIP, не котлы. Просто... пребывание».
Маша почувствовала, как в груди что-то сжалось. Не сильно. Как будто кто-то аккуратно сдавил сердце пальцами.
«Но... я же... я не грешила. Я старалась. Я всю жизнь...»
Приёмщик поднял взгляд. Глаза у него были серые, как туман вокруг.
«Знаю. Полная чистота. Ни одного пункта. Даже помыслов серьёзных не было. Поэтому и ошибка».
«Ошибка?»
«Да. Система... глюкнула. Вас должны были отправить наверх. Прямо в свет. Но пока разбирались вас опустили сюда. По инерции. А теперь... теперь уже поздно».
Маша стояла молча. Туман вокруг сгустился, стал липким.
«То есть... меня можно вернуть?»
Приёмщик покачал головой.
«Нет. Договор подписан. Автоматически. Когда вы переступили грань - система зафиксировала. Обратного хода нет. Даже если ошибка. Правила есть правила».
Она почувствовала, как слёзы подступают, но не текут. Слёзы здесь не текли.
«Но я... я же ничего не сделала...»
«Знаю, - сказал он почти ласково. - Поэтому вам будет тяжелее всех».
Он закрыл папку. Щёлк.
«Идите по коридору. До конца. Там ваша комната. Номер 47. Там... всё, что вы любили. Книги. Тишина. Чай с ромашкой. Только...»
Он помолчал.
«Только вы никогда не сможете их открыть. Никогда не сможете выпить. Никогда не сможете почувствовать вкус или тепло. Вы будете сидеть и смотреть. Вечно. Потому что вы - безгрешная. А в аду самое страшное не огонь. Самое страшное когда тебе дают всё, что ты любила... и отбирают возможность это любить».
Маша смотрела на него долго.
Потом повернулась и пошла по коридору.
Шаги босых ног по бетону, такие тихие, ровные.
Она не плакала. Не кричала.
Просто шла.
Потому что знала: кричать бесполезно.
А в конце коридора, в комнате 47, уже стоял чайник. Пар поднимался. Книги лежали стопкой на столе. Всё как дома.
Только воздух был серым.
И когда она села за стол и протянула руку к чашке, пальцы прошли сквозь неё.
Как сквозь дым.
Она сидела так долго.
Смотрела на пар, который никогда не коснётся губ.
На страницы, которые никогда не перевернутся.
И впервые за всю жизнь, всю свою безгрешную жизнь, она подумала:
«А может... может, я где-то всё-таки ошиблась?»
Но ответа не было.
Только тишина.
И серый туман, который медленно заполнял комнату.
И пар, который поднимался вечно.
Без тепла.

Давайте придумаем нового монстра - не из классического фольклора, а такого, который мог бы родиться именно в русской деревне, где время остановилось где-то между 90-ми и вечной осенью. Назовём его Пороговище.
Он не выходит из леса, не живёт в воде и не прячется за печкой. Он сидит в порогах, в тех старых выщербленных деревянных порогах изб, которые в деревнях до сих пор не меняют, потому что «дед клал, пусть лежит». В каждой старой избе, где три поколения прожили и умерли, есть такой порог, низкий, потемневший от ног, с трещиной посередине, куда вечно забивается пыль и крошки.
Пороговый - это не человек и не зверь. Он выглядит как очень старый, очень худой силуэт, который возникает если долго смотреть на порог в сумерках, когда свет из комнаты падает под правильным углом. Голова у него слишком большая для тела, шея отсутствует, голова просто лежит на плечах, как тыква на земле. Лица нет, только тёмная впадина, из которой доносится шёпот. Шёпот не громкий, но он проникает в кости, как сквозняк из-под пола.
Что он делает? Он крадёт пороги чужих жизней.
Когда кто-то в деревне умирает - неважно, старик от старости или парень от пьянки, или ребёнок от болезни, Пороговище приходит ночью. Он не входит в дом. Он сидит на пороге снаружи, спиной к двери и шепчет. Шепчет то, что умерший никогда не сказал вслух. Последние мысли. Секреты. Обиды. Просьбы, которые так и не озвучили. «Скажи матери, что я её прощаю». «Я не хотел уходить первым». «Это я поджёг сарай у Петровича в 87-м». Шёпот тихий, но его слышат все в доме - даже те, кто спит за три комнаты.
Наутро умершего хоронят. А шёпот остаётся. Он въедается в порог, как плесень. И теперь каждый, кто переступает этот порог, начинает слышать свои собственные несказанные слова - те, что он прячет даже от себя. Сначала тихо, как эхо. Потом громче. Потом они начинают выходить изо рта против воли. Человек вдруг говорит вслух то, что никогда не собирался произносить: признаётся в измене, в воровстве, в ненависти к детям. Или просто начинает плакать без причины, повторяя: «Я устал, я так устал».
Деревня медленно сходит с ума. Люди перестают здороваться. Перестают заходить в дома соседей. Перестают переступать пороги вообще. Живут в сенях, в летних кухнях, в банях. А те, кто всё-таки входит - ломаются. Один старик на глазах у всей деревни вышел на крыльцо и заорал: «Я вас всех ненавижу, вы мне жизнь сломали!» - и повесился на той же верёвке, которой привязывал козу. Девчонка-подросток призналась матери, что подсыпала крысиный яд в самогон отцу , и теперь мать смотрит на неё как на чужую. Мужики, которые раньше молчали, вдруг начинают плакать по ночам и говорить: «Я не хотел ребёнка, я не хотел этой жизни».
Пороговый не убивает. Он просто вытаскивает наружу то, что люди держали внутри. А когда внутри становится пусто - человек сам находит способ заполнить пустоту. Петлёй. Оврагом. Бутылкой с тоской. Или просто уходит в лес и не возвращается.
Как его остановить? Никто не знает. Говорят, если в полнолуние вымыть порог молоком от чёрной коровы и три раза плюнуть через левое плечо он уйдёт. Но в деревне уже давно нет чёрных коров. Всех перерезали в 90-е. А молоко теперь из магазина, белое, без вкуса, без силы.
И пороги стоят. Старые. Все в трещинах. И шепчут.

https://t.me/the_laststory

В Волжске осень всегда приходит раньше, чем в других местах. Река становится чёрной и тяжёлой, как машинное масло, а воздух пахнет мокрым бетоном и дымом от костров на окраинах. Город не большой - тысяч сто пятьдесят, если считать тех, кто прописан, и тех, кто давно уехал, но не выписался. Пятиэтажки тянутся вдоль Волги, как старые зубы, а старый автомобильный мост скрипит, когда по нему едет грузовик.
Он живёт в одной из таких пятиэтажек - четвёртый этаж, квартира 18. Соседи зовут его про себя «тот тихий» или просто «из восемнадцатой». Никто не помнит, чтобы он когда-нибудь называл своё имя. Когда-то, лет десять назад, почтальон принёс посылку, на которой стояло только «В/Д 47, кв. 18». С тех пор все так и зовут его про себя: «тот из 18-й». Или просто «он».
Он работает в городской библиотеке, в краеведческом отделе. Сортирует старые подшивки газет, ставит штампы «просмотрено», отвечает посетителям голосом, который почти не слышен за шумом отопления. Руки всегда чистые. Ногти коротко острижены. Когда здоровается на лестнице - просто кивает: «Добрый день». И всё.
Но по ночам он выходит.
Не каждый вечер. Только тогда, когда внутри становится слишком тесно - будто кто-то медленно накачивает в грудь холодный воздух, пока рёбра не начинают потрескивать. Он надевает тёмную куртку с капюшоном, берёт старый портфель (всегда пустой) и спускается по лестнице, где мигает единственная лампочка. Шаги его почти не слышны - как будто он уже привык не существовать для других.
Он идёт к Волге. Всегда к одному месту - чуть ниже старого моста, там, где фонарь на столбе давно перегорел, а бетонный парапет покрыт облупившейся краской и старыми надписями. Река течёт медленно, несёт в себе жёлтые огни города вверх по течению. Он останавливается. Стоит неподвижно. Смотрит на воду. Иногда достаёт из кармана блокнот в кожзаменителе и записывает коротко, без эмоций:
«23:12. Мужчина, 40+, чёрная куртка, остановился у перил. Курил. Смотрел вниз 47 секунд. Дыхание неровное».
Он просто стоит. В пяти метрах. Под единственным работающим фонарём ниже старого моста. Свет падает на воду, а не на него - поэтому лица его никто не видит толком. Только силуэт. Длинный, неподвижный, как столб.
Он никогда не подходит ближе пяти метров.
Никогда не заговаривает.
Никогда не касается.
Но люди чувствуют.
Чувствуют, когда проходят мимо него ночью. Чувствуют что кто-то знает. Знает про то, что они прячут даже от самих себя: про пустую детскую комнату, про бутылку, которую выливают в раковину каждое утро, про сообщение «я ухожу», которое так и осталось не отправленным, про долги, которые растут быстрее, чем зарплата. Он не говорит ни слова. Не делает ни шага навстречу.
Он просто есть. Выбирает тех, у кого в глазах уже давно живёт та усталость - не от одной бессонной ночи, а от лет. Женщину, которая возвращается с ночной смены на заводе, сжимая сумку так, будто это последнее, что у неё осталось. Парня, который стоит у перил, курит и смотрит вниз чуть дольше, чем нужно. Старика с авоськой, который останавливается, чтобы отдышаться, и бормочет что-то про цены и пенсию.
Он запоминает: как падает свет на волосы, как человек дышит - коротко, судорожно, будто уже сдался. А потом просто уходит.
Через неделю, через две, через месяц - в паблике «Волжск | ЧП и происшествия» появляется пост:
«Под мостом нашли тело. Утонул. Несчастный случай. Алкоголь в крови».
Или: «С 9-го этажа. Записки нет».
Или: «В гараже. Газ. Дверь заперта изнутри».
Всегда чисто. Без следов борьбы. Без чужих отпечатков. Как будто человек просто решил: с меня хватит.
Он читает эти посты утром, сидя у окна. Кофе в старой эмалированной кружке давно остыл. Он не улыбается. Не вздыхает. Просто аккуратно делает скриншот, распечатывает, вырезает ножницами и кладёт в коробку из-под конфет «Птичье молоко», что стоит в шкафу. Там уже сотни таких бумажек. С 2012 года. Ни одной пропущенной. Он не коллекционирует трофеи. Он коллекционирует подтверждения.
Подтверждения того, что он не ошибся. Что он увидел правильно. Что усталость в глазах была настоящей.
Он просто замечает тех, кто уже на краю. Тех, кто смотрит на Волгу и думает: а если шагнуть? Тех, кто просыпается в четыре утра и лежит, глядя в потолок, потому что завтра будет то же самое - только хуже.
По ночам, возвращаясь по мокрым улицам, где лужи отражают жёлтый свет фонарей, он думает одну и ту же фразу - без слов, просто ощущение в груди:
«Если не я - то кто их увидит?»
Он заходит в подъезд. Поднимается по лестнице. Открывает дверь 18-й квартиры. Снимает куртку. Вешает. Ставит портфель. Ложится в темноте.
И снится ему всегда одно и то же:
Он стоит под мостом. А в чёрной воде Волги плывут лица. Не мёртвые. Просто очень-очень усталые. Они смотрят вверх, сквозь толщу воды, и шепчут беззвучно:
«Спасибо».
Он просыпается. Дыхание ровное. Слишком ровное.
Идёт на кухню. Ставит чайник.
А за дверью, в коридоре подъезда, кто-то тихо скребётся.
Не сильно. Не настойчиво.
Просто... напоминает.
Очередь ещё не кончилась.
В Волжске зима пришла резко - как будто кто-то выключил осень одним щелчком. Река встала, покрылась серым льдом с трещинами, похожими на старые шрамы. Фонари на набережной горели через один, и в их жёлтом свете снег казался грязным.
Он вышел как обычно - когда внутри снова стало тесно. Куртка, капюшон, портфель. Спуск по лестнице. Улицы пустые, только ветер гоняет пластиковые пакеты по асфальту. Он дошёл до места под мостом, встал в тени перегоревшего фонаря. Стоял неподвижно, как всегда.
Она появилась около полуночи.
Молодая женщина, лет двадцать семь, может двадцать восемь. Тёмная шапка, пуховик без капюшона, шарф обмотан высоко, до самых глаз. Шла быстро, но не бежала. Руки в карманах. Она не оглядывалась. Не курила. Просто шла вдоль набережной, глядя под ноги, будто считала шаги.
Он заметил её сразу.
В глазах та самая усталость. Глубокая, как трещина во льду. Но что-то было не так. Она не замедлила шаг, когда прошла мимо него. Не вздрогнула. Не остановилась, чтобы посмотреть вниз, на реку. Просто прошла в пяти метрах, как всегда.
Он ждал. Обычно этого хватало. Обычно человек чувствовал взгляд, даже не видя его. Замедлялся. Оборачивался. Или хотя бы вздрагивал.
Она не обернулась.
Прошла дальше метров на тридцать. Потом вдруг остановилась. Не резко. Медленно, как будто передумала. Повернулась. Не всем телом, только головой. Посмотрела назад.
Прямо на него.
Секунда. Две. Три.
Он не пошевелился. Стоял так же, силуэт в темноте, капюшон скрывает лицо. Но она смотрела именно туда, где он был. Не мимо. Не в пустоту. Туда.
Потом она сделала шаг назад. Ещё один. И ещё.
Он почувствовал, как внутри что-то сместилось. Не страх, он давно забыл, что это такое. Просто... непривычное ощущение. Как будто механизм, который работал идеально десять лет, вдруг скрипнул.
Она подошла ближе. Не быстро. Шаг за шагом. Снег скрипел под ботинками. Дыхание вырывалось белыми облачками - ровное, спокойное.
Остановилась в трёх метрах. Ближе, чем кто-либо когда-либо подходил.
Он видел её глаза даже в полумраке. Они не были пустыми. В них была усталость, да. Но ещё что-то. Злость? Любопытство? Решимость? Он не мог разобрать.
Она заговорила первой. Голос тихий, но твёрдый. Без дрожи.
«Ты всегда здесь стоишь?»
Он молчал. Никогда не отвечал. Никогда.
Она ждала. Потом сделала ещё полшага.
«Я тебя видела. Уже третий раз. В октябре. В ноябре. Сегодня. Ты стоишь. Смотришь. И люди... потом пропадают. Или умирают. Или и то, и другое».
Он не шевельнулся. Только дыхание под капюшоном стало чуть глубже.
«Я не боюсь тебя, - сказала она. - Я просто хочу понять. Почему ты их выбираешь? Почему не всех? Почему именно тех, кто уже... почти готов?»
Молчание.
Она вдруг усмехнулась - коротко, безрадостно.
«Знаешь, я тоже была такой. Полгода назад. Стояла здесь же. Смотрела вниз. Думала: ещё один шаг и всё. А потом почувствовала, что кто-то смотрит. Не сзади. Не сверху. Просто... смотрит. И я не шагнула. Потому что вдруг стало стыдно. Стыдно, что кто-то увидел меня в таком состоянии. И я ушла».
Она посмотрела ему прямо в тень, где должно быть лицо.
«Ты меня тогда отпустил. Почему?»
Он впервые за все годы почувствовал, что слова хотят выйти. Но не вышли. Только пальцы в кармане сжали блокнот.
Она ждала ещё немного. Потом вздохнула.
«Ладно. Не хочешь говорить - не надо. Но если ты здесь для того, чтобы... заканчивать чужие истории, то мою ты уже пропустил. Я осталась. И теперь я буду смотреть на тебя. Каждую ночь, когда ты придёшь. И если ты выберешь кого-то снова, я буду там. И я спрошу у них то же самое: хочешь ли ты, чтобы он тебя увидел? Или ты хочешь, чтобы тебя просто отпустили?»
Она развернулась. Пошла дальше по набережной. Не оглянулась.
Он стоял ещё долго. Снег падал на капюшон, таял на плечах. Река молчала подо льдом.
Впервые за десять лет он не записал ничего в блокнот.
Когда вернулся домой, в четыре утра, чайник закипел сам собой. Он не стал пить. Просто сидел в темноте кухни и слушал.
За дверью тихо.
Никто не скрёбся.
Очередь, кажется, впервые застыла.
А наутро в паблике «Волжск | ЧП» ничего не появилось.
Ни про кого.
Он знал: она будет приходить. Каждую ночь. Смотреть. Ждать. Не бояться.
И он не знал, что страшнее:
когда люди уходили молча,
или когда кто-то наконец остался и теперь смотрит в ответ.

https://t.me/the_laststory

Буду стараться выкладывать истории каждый день.

МТС забыл как пишется ICQ, а ведь это было совсем недавно