Американская мечта
Пыль в Кандагаре хрустела на зубах. Она забивалась в поры, под веки и в складки кожи. Смешиваясь с потом, она превращалась в серую липкую замазку. От нее пахло аммиаком и протухшим мясом. Джон Ман лежал за бетонным блоком. Бетон крошился под пулями, мелкое крошево сыпалось за воротник.
- Пятый, ответь! Где поддержка? - хрипел в рацию командир. У него из уха текла кровь. Грязная струя пачкала воротник куртки.
Джон не слушал. Ладонь скользила по затвору от оружейного масла. Работа была простой - поймать цель в прицел и нажать спуск. Без мыслей. Ритмично. Отработанный механизм в потном камуфляже.
Небо стояло чистое и синее. В линзах оптики застыла каждая трещина на стене дома напротив. Там засел пулеметчик. Перекрестье замерло на его груди. В этот момент прилетел первый снаряд.
Минометный расчет своих ошибся на два градуса. Вспышка ослепила раньше звука. Мир дернулся и перевернулся. Левое плечо обожгло, как будто плеснули кипятком, а потом оно сразу онемело. Тело повалилось на спину. Кусок рукава вместе с мясом отлетел к стене. Кровь брызнула на лицо, теплая и соленая. Правая рука дернулась к левому плечу, но пальцы наткнулись на обломок кости и рваные жилы. Рядом на земле лежала раскаленная гильза. Джон смотрел на нее, пока в глазах не потемнело.
* * *
Выход из госпиталя сопровождался скрипом новых ботинок. Новая рубашка пахла крахмалом. Левый рукав, пустой и плоский, крепился булавкой. В кармане лежал чек. Цена за ошибку артиллеристов. Пятьсот тысяч долларов единовременно плюс пожизненная страховка и пенсионные выплаты. Этой суммы хватило бы на двадцать лет жизни в полном комфорте. Можно было покупать лучший виски, платить по счетам и ни разу не брать в руки ничего тяжелее пульта от телевизора. На груди тускло блестела медаль. Кусок металла на цветной ленте.
Первый месяц прошел в липкой тишине. Квартира в пригороде встретила запахом химии. Вокруг - белые заборы и стриженые газоны. Соседи улыбались. У них были слишком белые зубы. Подъем в десять утра. Кофе на крыльце.
- Спасибо за службу, Джон - донеслось со стороны заправщика.
Парень уставился на пустой рукав. Его зрачки расширились. Взгляд выдавал тошноту, спрятанную за вежливостью. В ответ последовал короткий кивок.
Вечера проходили на террасе за стаканом виски. Дорогой сорт. Бутылка стоила как недельная зарплата того парня с заправки. Солнце тонуло за крышами одинаковых домов. Тишина давила. В Афганистане тишина означала засаду. Здесь тишина означала, что город спит перед работой.
К концу месяца виски перестал действовать. Телевизор транслировал новости. Диктор с подведенными глазами захлебывался от восторга. Конгресс принял пакет реформ. Расширение льгот, субсидии, бесплатная медицина для пенсионеров. Забота о тех, кто строил эту страну.
Перед глазами поплыла зеленая сетка ночного прицела. Пыльный подвал на окраине Фаллуджи. В углу на куче тряпья сидел старик. Кожа как сухая бумага. Он сжимал старый «калашников». Пальцы дрожали, ногти цеплялись за затвор, пытаясь дослать патрон. Железо лязгало, но рука не слушалась. Старик поднял голову. В глазах были ужас и готовность умереть в своем доме. Джон выстрелил первым. Короткая очередь в грудь. Другого выбора не было.
Убивать одних стариков там, чтобы другие жили лучше здесь. Математика. В тот момент американская мечта впервые дала трещину. Громкую, как выстрел в закрытом помещении.
Страна казалась картонным макетом. В подворотнях во время редких прогулок мерещились тени. Медали пылились в коробке под кроватью. Одна из них, за храбрость, на мгновение оказалась в руке. В окне сосед по линейке стриг газон.
Лишний человек. Старый нож, брошенный в коробку с мягкими игрушками. Пустой рукав напоминал о себе фантомными болями. Несуществующие пальцы пытались сжать кулак. Снова виски. Экран мигал синим. Там обещали светлое будущее. Пальцы на правой руке мелко дрожали. Не от страха. От желания снова почувствовать отдачу приклада.
Сосед через забор помахал рукой.
- Отличный день, Джон!
- Да, Билл. Просто зашибись.
Жалюзи закрылись с сухим стуком. Видеть этот мир не хотелось.
* * *
Джон застегнул рубашку. Пустой рукав привычно болтался сбоку. Достал из коробки медали. Металл холодил пальцы. Приколол их на грудь - одну за другой. Пятьсот тысяч долларов в банке давали право на комфорт, но не давали права на спокойствие. Захотелось увидеть что- то настоящее. Место, где он вырос.
Гетто изменилось. Запах гари и дешевой еды остался, но лица стали другими. Джон шел по тротуару, чеканя шаг. Ботинки скрипели. На углу он остановился.
Группа людей перегородила путь. Белая кожа, грязные спутанные волосы. Они не были похожи на местных. От них пахло химией. Один из них, с бегающими красными глазами, расстегнул ширинку и начал мочиться прямо на стену старой аптеки. Остальные орали, перебивая друг друга. Речь была ломаной, выкрики - гортанными и резкими. Громкий мат смешивался с захлебывающимся хохотом. Омерзение скрутило желудок Джона. Это было похоже на стаю гиен, которые забрели в чужой двор и решили, что теперь они здесь хозяева.
Джон прошел мимо, чувствуя на себе их сальные взгляды. У крыльца покосившегося дома сидел старик. Такой же черный, как сам Джон. В руках он сжимал старый «кольт». Руки старика подрагивали, но палец лежал на скобе. Рядом на газете лежал обкусанный бургер.
- Хреновое место для прогулок в медалях, сынок - прохрипел старик.
Джон прислонился к перилам.
- Раньше здесь было иначе.
- Раньше? - старик сплюнул на бетон.
- Раньше ты был «ниггой». И я был «ниггой». Мы были главной угрозой этих улиц. Нас боялись копы, нас боялись белые из пригородов. А теперь посмотри на них.
Он указал стволом в сторону беснующейся толпы.
- Это беженцы. У них там война, или они так говорят. Государство открыло ворота и вывалило им на голову столько субсидий, сколько я не видел за всю жизнь. У них пособия выше моей пенсии в три раза. Им дали жилье, им дали права. А я? Я сижу здесь с этим куском и трясусь от страха перед этими отбросами.
Старик перехватил пистолет поудобнее.
- Их язык вызывает тошноту. Слышишь, как они лают? Они ведут себя так, будто кричат: «Стреляй в меня! Ну же!». Но я не могу. Закон защищает их лучше, чем мой дом или мою жизнь. Они - новые священные коровы. А мы с тобой просто старый мусор, который забыли вывезти.
Джон молча кивнул. В горле встал ком. Он развернулся и пошел прочь, под аккомпанемент чужого хохота и звуков бьющегося стекла.
Дома было тихо. Виски в стакане потеплел. Джон закрыл глаза и провалился в память.
Пыльная дорога у границы. Лагерь беженцев. Сотни людей в серой одежде. Они сидели на земле, прижимая к себе тюки с вещами. Тишина стояла такая, что было слышно, как ветер шелестит в колючей проволоке. Никто не орал. Никто не мочился на виду у охраны.
Люди терпеливо ждали. Когда грузовики волонтеров въезжали в ворота, толпа просто выдыхала. Дети стояли в очереди за безвкусной кашей, не поднимая глаз. Женщины кутались в платки. В их взглядах была мольба и бесконечное смирение.
Джон тогда стоял в оцеплении. Он держал винтовку и думал, что защищает этих несчастных от хаоса. Что его страна - это маяк.
Он открыл глаза. В гостиной работал телевизор. На экране те же лица, что он видел в гетто, требовали уважения и новых льгот. Те же гортанные крики, тот же наглый взгляд.
Роли поменялись. Те, кто стоял в очереди за едой в пустыне, теперь выбивали двери в его доме.
* * *
Джон заперся в ванной. Он сорвал с себя одежду, оставив медали лежать на холодном кафеле. Включил воду. Пар мгновенно заполнил тесную коробку, оседая каплями на зеркале. Джон схватил жесткую мочалку и начал тереть плечо. Сначала осторожно, потом - с остервенением. Кожа покраснела, пошла пятнами, но он не останавливался. Он вгрызался пластиковыми волокнами в плоть, пока из пор не выступила сукровица. Ему казалось, что из него сочится не кровь, а та самая серая кандагарская пыль. Он тер до тех пор, пока боль не стала невыносимой, но ощущение запаха мочи и гнили не исчезало. Грязь была не на коже. Она была в памяти.
Он оделся. Рука привычно, без участия мозга, достала из сейфа армейский «Кольт». Тяжелый, холодный, пахнущий оружейным маслом. Единственная честная вещь в этом картонном городе. Семь патронов в магазине, один в стволе. Плюс два запасных магазина в карман.
Джон вышел на улицу. Он шел к церкви Святой Марии. К месту, где мать когда- то шептала ему о спасении. Он надеялся, что голос пастора и запах старого дерева вытеснят шум телевизора из его головы.
Но тишины не было. Площадь перед церковью бурлила.
Сотни людей в длинных одеждах, с обмотанными головами, перекрыли вход. Они кричали на гортанном, лающем языке. Над толпой качались плакаты с вязью. Они требовали снести шпиль с крестом. Требовали мечеть. Требовали уважения к своей вере на земле, которую они не строили. Маленький священник на ступенях напоминал обломленную спичку. Его слова тонули в густом, яростном реве.
Мир перед глазами Джона внезапно обесцветился. Резкий запах пережженной глины ударил в ноздри.
Кандагар. Центр города. Рынок. Джон идет в центре патруля. Жара плавит мозг под шлемом. Вокруг - колышущееся море хиджабов и грязных халатов. В воздухе звенит напряжение. Джон видит каждого: мужчину с чесоткой на руках, старика с бельмом на глазу. Все они - потенциальные враги.
На углу из- под черной ткани платья высовывается матовый ствол. Короткий «калашников». Вспышка бьет по глазам. Парень из его отряда - совсем ребенок - валится на колени, пытаясь удержать свои внутренности руками. Джон не думает. Он вскидывает ствол. Пуля выбивает фонтан пыли из стены и входит в цель. Толпа взрывается. В солдат летят камни, арматура, дерьмо. Сотни ртов кричат проклятия. Это не люди. Это стихия, жаждущая крови.
Бутылка с зажигательной смесью ударилась об асфальт в метре от Джона. Оранжевое пламя лизнуло его ботинки.
Для него больше не было Америки. Не было пригорода. Была зона боевых действий.
Джон выхватил «Кольт». Первый выстрел - в голову парня в платке, который заносил руку для броска. Череп лопнул, как перезрелый арбуз. Второй - в грудь тому, кто орал громче всех. Толпа не отхлынула. Она бросилась вперед с воем, в котором не было страха, только животная жажда растерзать.
Джон нырнул за гранитный парапет. Перекатился. Мир сузился до прицельной планки. Раз. Два. Три. Металл «Кольта» обжигал ладонь, отдавая в плечо знакомой, сладкой болью.
Завыли сирены. Синие вспышки залили площадь.
- Брось пушку! На землю! - орали копы, выставляя щиты.
Джон видел только цели. Копы в своей форме казались ему предателями, переметнувшимися на сторону врага. Он встал в полный рост. Кровь пульсировала в висках в такт выстрелам.
- Свобода! - хрипел он, но из горла вырывался только кашель.
Выстрел из дробовика вырвал кусок мяса из его бедра. Джон не упал. Он шел вперед, продолжая вбивать пули в щиты и тела. В него стреляли со всех сторон. Свинец дырявил его новую рубашку, выбивал крошку из церковных стен.
Он почувствовал, как пуля вошла в грудь, прямо под медаль. Вторая перебила ключицу.
Джон рухнул на колени прямо перед дверями церкви. Пистолет выпал из ослабевших пальцев. Он поднял голову. Небо было ослепительно белым, без единого облака.
Фантомная левая рука больше не болела. Она была здесь. Он чувствовал каждый палец. Джон протянул обе руки к этому белому свету и улыбнулся. Наконец- то он был дома. Наконец- то мечта стала реальностью.
Yellow cabs in the gutter, eagle starvin’ in the sky,
They sold us a Dream, but it was a polished lie.
Faded posters on the brick, truth buried in the clay,
Everyone was a king until the money came to play.
White fences, green lawns, where the zinc coffins lie,
A metal-clad faith under a hollowed-out sky.
We built glass towers on a foundation of sand,
Waitin’ for a golden touch, but got a clutching hand.
Then the silence cracked. The dome shattered overhead,
The Dream collapsed in our palms, bleedin’ heavy and red.
A million shards of glass, jagged edges like a blade,
Slicin’ through the spirit, killin’ every vow we made.
You reached for the stars? Now you’re slittin’ the vein,
Every hope we nursed is just a phantom in the rain.
Souls torn to rags, faith dyin’ in the street,
Just a hollow echo of a heart that forgot to beat.
Welcome to the wake, this is the American Real,
A cold slab of concrete, the grinding of the steel.
No more stars in the eyes, just the ash and the dust,
The systems are failing, the money turned to rust.
Burn the flags, bury the lies, let the silence heal,
You’re waking up screaming to the American Real.
The streets are hollow, the hunger is deep,
This is the harvest of the secrets you keep.
The wind of change is blowin’, but it’s a heavy chain,
Hits harder than a baton, bringin’ nothing but pain.
A strapped nigga on the corner? That’s yesterday’s news,
Just a ghost in the alley with some worn-out shoes.
But look at the shadows, look at the new breed,
Coming from Nowhere, fueled by the greed.
From a made-up nation with a fictional name,
They didn't come for the glory, didn't come for the fame.
They speak a fake tongue, words we don’t understand,
Taking giant bites out of the heart of the land.
They don’t look for a job, they don’t bring any use,
Just tightened the knot and they’re holding the noose.
No sweat on the brow, no value in sight,
Just devouring the country in the middle of the night.
They don’t build the house, they just eat through the walls,
While the Great American Dream finally falls.
Welcome to the wake, this is the American Real,
A cold slab of concrete, the grinding of the steel.
No more stars in the eyes, just the ash and the dust,
The systems are failing, the money turned to rust.
Burn the flags, bury the lies, let the silence heal,
You’re waking up screaming to the American Real.
The streets are hollow, the hunger is deep,
This is the harvest of the secrets you keep.
Open the gates, let the wolves in the hall,
Now watch the cross shatter and the monuments fall.
We opened the door, gave 'em a place at the board,
Now they’re preppin' the blade while we’re ignored.
Hiding poisonous mocks behind a black silk veil,
Our laws are too weak, our convictions are frail.
Forcing their rules on a land not their own,
Setting the seeds that they never have sown.
Masked killers in the street, and we opened the door,
Watching our heritage bleed on the floor.
No respect for the host, just the laws of the sand,
Spitting on the customs of a Christian land.
The church bells are silent, the minarets rise,
With a look of a predator in their dark, hollow eyes.
We invited the storm, now we drown in the flood,
As they write their new chapter in our history’s blood.
Welcome to the wake, this is the American Real,
A cold slab of concrete, the grinding of the steel.
No more stars in the eyes, just the ash and the dust,
The systems are failing, the money turned to rust.
Burn the flags, bury the lies, let the silence heal,
You’re waking up screaming to the American Real.
The streets are hollow, the hunger is deep,
This is the harvest of the secrets you keep.
Трек по ссылке: https://world79.spcs.bio/diary/read/user/violet-storm/207083...