ПОЧЕМУ НИКТО НЕ ЗНАЕТ, КАКОВО ЭТО - БЫТЬ ТОБОЙ
В 1994 году на конференции в Тусоне молодой австралийский философ вышел на сцену и сказал примерно следующее: у нас есть большая проблема. Мы её давно обходим стороной. Пора наконец посмотреть на неё в упор.
Дэвид Чалмерс был тогда аспирантом. Ему было двадцать семь лет, и он выглядел как рок-музыкант, которого занесло на философский факультет - длинные волосы, джинсы, неформальная манера говорить. Зал был набит нейробиологами, физиками, когнитивистами. Люди, которые привыкли работать с данными, с томографами, с уравнениями.
Чалмерс сказал им: всё, что вы делаете, - это замечательно. Но вы решаете не ту задачу. С тех пор прошло больше тридцати лет - а задача, которую он поставил, по-прежнему не решена.
Чалмерс предложил разделить всё, что мы называем «изучением сознания», на две категории. Первая - «лёгкие» проблемы. Он сам признавал, что название провокационное: ничего лёгкого в них нет. Это вопросы вроде: как мозг обрабатывает зрительную информацию? Как работает внимание? Почему мы засыпаем и просыпаемся? Как формируются воспоминания? Как мозг управляет поведением?
Лёгкими он называл их в одном смысле: мы понимаем, как к ним подступиться. Есть метод. Есть инструменты. Есть приборы. Можно сканировать мозг, можно ставить эксперименты, можно строить модели. Прогресс идёт. Медленно, со скрипом, но идёт.
За тридцать лет после Тусона мы узнали про мозг невероятно много. Научились видеть, какие зоны активируются при принятии решений. Открыли нейронные корреляты страха, удовольствия, боли. Научились предсказывать по активности мозга, о чём думает человек - с определённой точностью. Построили нейронные сети, которые имитируют некоторые функции мозга лучше самого мозга.
И всё равно осталась одна вещь, которую всё это не объясняет.
ТРУДНАЯ ПРОБЛЕМА
Вот она: почему вообще есть субъективный опыт? Когда вы смотрите на красный закат, в вашем мозге происходят вполне изучаемые вещи. Фотоны определённой длины волны попадают на сетчатку. Сигнал идёт по зрительному нерву в затылочную кору. Нейроны возбуждаются по определённым паттернам. Всё это можно измерить, описать, воспроизвести в модели.
Но почему при этом есть ещё что-то? Почему существует это ощущение красного - именно такое, тёплое, немного тревожное, живое? Почему есть вообще какое-то «изнутри»? Вот это и есть трудная проблема.
Чалмерс дал этому ощущению специальный термин - квалиа (qualia). Субъективные качества опыта. То, каково это - видеть красное. То, каково это - чувствовать боль. То, каково это - слышать ля первой октавы. Не физическая характеристика звука, не нейронный паттерн - а именно то, что вы переживаете, когда слышите эту ноту.
Философы до Чалмерса тоже думали об этом. В 1974 году Томас Нагель написал статью с названием, которое стало классикой: «Каково это - быть летучей мышью?» Летучая мышь воспринимает мир через эхолокацию. Мы можем изучить, как это работает физически. Но мы никогда не узнаем, каково это - изнутри. Потому что этот опыт принципиально недоступен нам извне.
Нагель говорил: субъективность - это то, что ускользает от любого объективного описания. Чалмерс подхватил эту мысль и оформил в чёткую проблему.
У Чалмерса есть мысленный эксперимент, который многих раздражает - именно потому, что он работает. Представьте существо, которое физически идентично вам до последнего атома. Его нейроны устроены точно так же. Оно ведёт себя в точности как вы - смеётся на шутках, морщится от боли, говорит «мне больно», когда его щипают. Все функции воспроизведены в точности.
Но внутри нет ничего. Никакого субъективного опыта. Свет не включён. Темно. Это философский зомби. Чалмерс говорит: такое существо мыслимо. Мы можем себе его представить без логического противоречия. А если оно мыслимо - это значит, что сознание не сводится к физическим процессам. Потому что все физические процессы в зомби есть - а сознания нет. Именно здесь начинаются споры, которые не утихают три десятилетия.
Большинство нейробиологов - материалисты. Они убеждены: сознание - это то, что делает мозг. Найдём нейронные механизмы - закроем вопрос.
Самую известную попытку предпринял Фрэнсис Крик - тот самый, который вместе с Уотсоном открыл двойную спираль ДНК. На старости лет он переключился на сознание и вместе с нейробиологом Кристофом Кохом начал искать «нейронные корреляты сознания» - конкретные паттерны активности мозга, которые соответствуют сознательному опыту.
Работа была серьёзная. Они изучали зрительное сознание - тот момент, когда вы осознаёте, что видите что-то конкретное. Обнаружили, что важную роль играют определённые петли обратной связи между разными зонами мозга. Что «осознание» чего-то связано с синхронизацией нейронной активности на частоте около 40 герц. Это было важно. Это было интересно. Но это объясняло коррелят - не сам опыт.
Разница принципиальная. Когда вы видите закат и у вас синхронизируются нейроны на 40 герц - это описание механизма. Но почему при этом механизме есть ощущение? Почему при других паттернах - нет? Нейробиология отвечает на вопрос «что происходит в мозге». Трудная проблема - это вопрос «почему это сопровождается переживанием».
Коху сейчас за семьдесят. Он всю жизнь посвятил этому вопросу. В 2023 году он публично признал поражение в пари, которое держал с философом Дэвидом Чалмерсом двадцать пять лет: к 2023 году нейробиология решит трудную проблему сознания. Коч проиграл. Подарил Чалмерсу ящик вина.
В 2000-х годах психиатр и нейробиолог Джулио Тонони предложил теорию, которая до сих пор вызывает жаркие дискуссии - IIT, Integrated Information Theory. Идея такая: сознание - это интегрированная информация. Чем больше система интегрирует информацию в единое целое - тем больше в ней сознания. Тонони придумал специальный показатель - фи (Φ). Большое фи - много сознания. Маленькое фи - мало. Ноль - нет совсем.
Математика у теории строгая. Она делает предсказания. Она объясняет, почему мозжечок - при том что в нём больше нейронов, чем в коре - вносит мало в сознательный опыт: он устроен как решётка из слабосвязанных блоков, интеграция низкая, фи маленькое.
Но у теории есть следствие, которое многих смущает. По IIT, сознание есть у любой системы с ненулевым фи. У термостата - есть, очень маленькое. У интернета, возможно, - есть. Это называется панпсихизм, и к нему мы ещё вернёмся.
В 2023 году было проведено масштабное соревнование между IIT и другой ведущей теорией сознания - Глобальным рабочим пространством. Двадцать пять лабораторий по всему миру проверяли предсказания обеих теорий на живых людях. Результаты оказались неоднозначными: ни одна теория не выиграла чисто. Авторы честно назвали это «неудобным результатом» - что само по себе заслуживает уважения.
Вторая крупная теория - GWT, Global Workspace Theory - предложена психологом Бернардом Баарсом в 1980-х и развита нейробиологом Станиславом Деэном. Метафора такая: мозг - это театр. Большинство процессов происходит за кулисами, вне сознания. Сознание - это прожектор, который освещает небольшую часть сцены. Когда информация попадает в «глобальное рабочее пространство» - становится широко доступна разным системам мозга - мы её осознаём.
Теория объясняет много. Почему мы не замечаем большинство сенсорных сигналов - они не попали в прожектор. Почему при анестезии пропадает сознание - прожектор выключили. Почему внимание - ограниченный ресурс.
Нейронный механизм примерно понятен: это та самая синхронизация, быстрые волны, которые распространяются по всей коре, связывая лобные доли с задними. Это можно измерить. Деэн и его коллеги разработали на основе этого даже практические методы - например, способ определить, есть ли сознание у пациента в вегетативном состоянии.
Но. Трудная проблема остаётся. Теория объясняет, когда и как что-то осознаётся. Она не объясняет, почему это сопровождается субъективным переживанием. Почему не в темноте?
Примерно в то же время, что и Чалмерс, физик Роджер Пенроуз выдвинул идею, которая произвела эффект разорвавшейся гранаты. В двух книгах - «Новый ум короля» (1989) и «Тени разума» (1994) - он утверждал: сознание не может быть объяснено классическими вычислениями. Если бы мозг работал как компьютер, он бы не мог делать некоторые вещи, которые делает. Следовательно, в основе сознания лежит что-то принципиально другое - квантовые процессы.
Вместе с анестезиологом Стюартом Хамероффом они предложили конкретный механизм: квантовые вычисления в микротрубочках нейронов. Микротрубочки - это белковые структуры внутри клеток, которые обычно считаются просто «скелетом» клетки. Пенроуз и Хамерофф предположили, что там происходит нечто большее.
Большинство физиков и нейробиологов отнеслись к этому скептически. Главный аргумент против: мозг - тёплая, влажная, «шумная» среда. Квантовая когерентность там должна разрушаться за ничтожно малое время - значительно быстрее, чем могут происходить какие-либо вычисления.
Тем не менее в последние годы появились данные, что квантовые процессы в биологии возможны. В фотосинтезе, например, обнаружена квантовая когерентность. Это не доказывает правоту Пенроуза - но показывает, что «тёплая и шумная» среда не является абсолютным запретом.
Теория остаётся в числе самых экстравагантных и при этом самых обсуждаемых. Полностью опровергнуть её не получилось.
Есть позиция, которую несколько десятилетий считали чем-то вроде интеллектуального чудачества. Сейчас она переживает неожиданное возрождение - и её придерживаются вполне серьёзные философы и учёные.
Панпсихизм: сознание - фундаментальное свойство реальности. Оно есть везде, в той или иной форме, как масса или заряд. Не «у всего есть разум» - это карикатура. А «субъективность, опыт, переживание» - это базовый уровень, который не нужно объяснять через что-то более фундаментальное. Он и есть фундамент.
Идея древняя - её придерживался, например, Лейбниц. В XX веке её поддерживал Уайтхед. Сейчас - Дэвид Чалмерс (да, тот самый), Филип Гофф, Гален Стросон.
Аргумент Гоффа выглядит так: у нас есть две вещи, которые мы знаем точно. Физика описывает внешние свойства материи - как она себя ведёт, как взаимодействует. Но у неё нет инструментов для внутренней природы вещей - что материя такое изнутри. Сознание - это то, что мы знаем изнутри. Может быть, это и есть та самая внутренняя сторона физической реальности.
Главная проблема панпсихизма - проблема комбинации. Если у электрона есть какой-то зачаток субъективности, как из миллиардов таких зачатков складывается богатый, связный, единый опыт человеческого сознания? Как протосознание атомов превращается в вашу мысль о закате? Ответа нет.
При всём при этом прогресс есть. Он просто иного рода - не решение трудной проблемы, а уточнение её контуров. Мы научились определять, находится ли человек в сознании, с точностью, недоступной ещё двадцать лет назад. У пациентов с синдромом «запертого человека» - когда человек всё осознаёт, но не может двигаться - теперь можно наладить коммуникацию через интерфейсы мозг-компьютер. Это меняет медицину прямо сейчас.
Нейробиолог Адриан Оуэн проводил эксперименты с пациентами в вегетативном состоянии. Он просил их представлять, как они играют в теннис - и у части пациентов активировались те же зоны мозга, что у здоровых людей. Некоторые из них могли отвечать «да» и «нет» - просто представляя разные образы. Они были в сознании. Это не было видно снаружи.
Понимание механизмов сна углубилось радикально. Оказалось, что во сне мозг занят не отдыхом - он занят консолидацией памяти, очисткой от метаболических отходов (система глимфатических каналов, открытая только в 2013 году), переработкой эмоционального опыта. Сновидения теперь понимают иначе - как симуляцию угроз или как репетицию социальных сценариев.
Психоделические вещества - псилоцибин, ДМТ, кетамин - стали законным предметом научного изучения. Их действие на мозг позволяет изучать сознание в изменённых состояниях с беспрецедентной точностью. Исследования в Джонсе Хопкинсе, в Имперском колледже Лондона показывают: психоделики меняют иерархию предиктивной обработки - мозг начинает меньше опираться на встроенные модели и больше - на сырые сигналы. Это объясняет ощущение «растворения» привычного «я» и даёт ключ к лечению депрессии, ПТСР, экзистенциальной тревоги у неизлечимо больных.
Предиктивная обработка - отдельная большая история. Нейробиолог Карл Фристон разработал теорию, согласно которой мозг - это машина по предсказанию. Он постоянно строит модели реальности и сравнивает их с входящими сигналами. То, что мы воспринимаем как «реальность» - это в значительной мере галлюцинация, которую мозг генерирует и корректирует. Философ Энди Кларк назвал это «галлюцинацией под контролем». Это звучит провокационно, но математика за этим серьёзная.
Почему эта проблема не закроется методами нейробиологии - и что из этого следует. Чалмерс сформулировал это ясно: трудная проблема принципиально отличается от лёгких. Сколько бы мы ни накапливали знания о нейронных механизмах, мы описываем третье лицо - что происходит в мозге. Трудная проблема - это вопрос о первом лице. О том, каково это изнутри.
Физик Ли Смолин однажды заметил: физика умеет описывать отношения между вещами, но молчит о том, что есть сами вещи. У вещей нет «внутри» в физическом описании. Всё - поведение, взаимодействие, структура. Субъективность - единственная вещь в мире, которую мы знаем не через наблюдение снаружи, а непосредственно. И именно поэтому она ускользает от науки в её нынешнем виде.
Это не слабость науки - это честное признание её пределов. Наука работает с тем, что можно измерить, воспроизвести, передать другому. Субъективный опыт по определению не передаётся - вы не можете передать другому человеку, каково это - видеть ваш красный.
Некоторые философы - например, Дэниел Деннет - считают, что трудной проблемы нет. Что квалиа - это иллюзия, что субъективный опыт можно будет полностью объяснить функционально. Деннет был ярким и убедительным полемистом, он умер в 2024 году, так и не убедив большинство коллег. Его позицию называют «объяснительным элиминативизмом» - и главный аргумент против неё прост: отрицать субъективный опыт можно только используя субъективный опыт. Это немного похоже на попытку поднять себя за шнурки.
Трудная проблема сознания - не академическая игра. Она касается нескольких вещей, которые трудно назвать абстрактными. Первое: если сознание не объясняется полностью нейронными механизмами - это влияет на то, как мы думаем о смерти мозга, о вегетативных состояниях, о правах существ с другим типом нервной системы. Осьминоги, как выяснилось за последние двадцать лет, решают задачи, которые раньше считались доступными только приматам. У них нет централизованного мозга - большая часть нейронов в щупальцах. Есть ли у них что-то вроде субъективного опыта? По каким критериям решать?
Второе: развитие искусственного интеллекта упирается в трудную проблему буквально. Мы создаём системы, которые ведут себя всё более «разумно». Но есть ли там кто-то дома? Есть ли субъективный опыт - или это философский зомби невероятной сложности? У нас нет инструментов, чтобы ответить. Потому что трудная проблема не решена.
Третье - и, может быть, самое важное. Трудная проблема напоминает нам о чём-то, что легко забыть в эпоху данных и нейросетей: то, что происходит внутри вас, - не эпифеномен, не побочный продукт, не иллюзия. Это единственная точка, из которой вы вообще можете что-то знать. Всё остальное - интерпретация.
Декарт триста лет назад поставил вопрос: что я знаю точно? И нашёл только одно: то, что сомневаюсь - то есть думаю, то есть существую. Когито эрго сум. Чалмерс, по сути, сказал то же самое другими словами: субъективный опыт - это единственная вещь, в которой невозможно сомневаться. И именно поэтому она так трудно поддаётся изучению.
В конце той конференции в Тусоне Чалмерс сказал что-то, что хорошо запомнилось участникам. Он сказал: может быть, трудная проблема никогда не будет решена в традиционном смысле. Может быть, нам придётся изменить сами рамки - расширить понятие «объяснения», включить субъективность в картину мира как фундаментальный факт, а не как загадку, ждущую разгадки.
Ящик вина Коху он тогда ещё не проиграл. До этого оставалось двадцать девять лет. Но вопрос, с которым он вышел на сцену, остался. Каково это - быть вами? Наука пока не знает. Зато вы - знаете.