Серия «Детство в СССР»

Потом была одноклассница Светка. У неё была Барби. Настоящая. Мы уговаривали её принести в школу, как будто это был живой единорог. Когда она наконец принесла — класс затих. Мы смотрели на неё, как на инопланетянку. Потом кто-то робко спросил: «А можно… потрогать?» Светка разрешила. Мы трогали. Осторожно. Двумя пальцами. Как будто это был осколок другого мира.

Прошло ойойой сколько лет. Я выросла. Замужем. Дочери я, наконец, купила Барби. Настоящую. Современную. С кучей аксессуаров. Думала: сейчас сядем, будем переодевать, придумывать истории, шить ей платья… Мечта детства сбудется!

Дочь посмотрела на коробку. Сказала: «Мам, а че она такая вульгарная?» Потом добавила: «Ой, ну ...красивая… Но я лучше в что то свое поиграю. Там можно самой дом построить». И ушла к компьютеру. А я осталась сидеть с этой идеально упакованной Барби и чувствовала себя… Как будто без меня обнесли ту самую витрину в Детском Мире. Только теперь уже по-настоящему.

Интересно, а сейчас вообще есть девочки, которые стоят перед витриной и горят глазами? Которые вырезают картинки, шьют платья из носовых платков, мечтают, ждут, сходят с ума от одной мысли, что когда-нибудь… Или это всё ушло? Остались только Пони, лошадки Филли, конструкторы и «развивашки»? Или это я просто постарела и не догоняю?

Расскажите честно. У вас в детстве была Барби? А ваши дочки сейчас — они ещё способны искренне пищать от куклы? Или это уже вымирающий вид, как кассетные магнитофоны и «Маленький принц» в мягкой обложке?

P.S. Я всё-таки оставила Барби. На всякий случай. Вдруг внучка когда-нибудь… А там — кто знает. Может, и она будет стоять перед витриной. Или уже не будет витрин. Будет только экран.

Но чаще всего из магазина я выходила в слезах. Не от каприза, а от ощущения, что вот она — красота на расстоянии вытянутой руки, и всё равно — мимо. Как будто кто-то сверху проверял мою способность терпеть прекрасное без обладания.

И вот я выросла.

Получила возможность, и собственный заработок…и право компенсировать всё, что когда-то нельзя было. С тех пор каждый год я покупаю новогодние украшения.

Каждый.

У меня уже пять огромных икеевских ящиков, которые я храню на даче.

Каждый декабрь я героически везу их домой, а после праздников — торжественно увожу обратно.

Муж, конечно, ворчит.

Но что поделаешь.

Новый год для меня — праздник особенный. Это не просто имбирный запах или мандарины. Это возможность каждый год устраивать маленькое чудо, которое когда-то было недоступным.

Поэтому дома в декабре новогодняя красота расползается везде: на полках, на подоконниках, на дверях, на дверных ручках…

Если предмет не двигается — на нём будет что-нибудь блестящее. Если двигается — догоню и украшу.

И каждый раз, открывая очередную коробку с игрушками, я слышу внутри ту самую девочку из советского магазина:

«Вот теперь — можно. Вот теперь — по-настоящему».

Но всё было «не то».
Вкусно — да.
Изящно — прекрасно.
Но не то .

Прошло двадцать лет.
И однажды, наконец, я спросила у Галки рецепт.

Она посмотрела на меня так, будто я спросила, как работает электричество.
Вздохнула.
И сказала:

— Глупында.
Это были просто макароны, запечённые со сливочным маслом и сгущёнкой.

Мой мир в этот момент слегка покачнулся.
Не рухнул — я уже взрослая — но сделал красивый, уверенный разворот на 180 градусов.

Макароны.
Со.
Сгущёнкой.

Вот так и живём.

Даже теперь, зная рецепт, я уверена:
тот кугель уже никогда не появится.
Ни мне, ни Галке, ни кому как угодно.

Потому что там был не только вкус.
Там были 90-е, неожиданный визит, голод, смех на кухне, запах чая
и ощущение, что простые вещи могут быть счастьем .

И сгущенка, конечно.
Не будем недооценивать сгущенку.