zvukovoy.razbor

В 1991 году британец Джон Слобода опросил 83 слушателя подробнее. Мурашки, слезы, смех и ком в горле отметили больше восьмидесяти процентов опрошенных.

Разброс между половиной и восемьюдесятью процентами объясняется просто: по-разному спрашивали. Точной цифры распространенности до сих пор нет.

Но важнее другое. Фриссон фиксируется приборами: в момент мурашек меняется электропроводность кожи, сбивается дыхание, скачет пульс, расширяется зрачок. То есть это не «мне показалось», а событие, которое можно засечь с точностью до секунды и привязать к конкретному такту.

Что там в мозге

В 2001 году Анна Блад и Роберт Заторре засунули слушателей в ПЭТ-сканер и увидели, что на пиковых моментах усиливается кровоток в вентральном стриатуме и миндалине. Это система вознаграждения, та же самая, что отвечает за еду, секс и деньги.

Забавно тут вот что. Еда и секс организму нужны, а музыка не дает ему ничего: ни калорий, ни размножения. А система вознаграждения включается как миленькая.

Дальше группа Валори Салимпур уточнила механику, и здесь я залип. Дофамин выбрасывается не один раз, а два: первый пик на подходе к кульминации, второй в момент разрешения.

Получается, предвкушение мурашек само по себе награда. Поэтому знакомая песня заводит еще на подходе к любимому припеву, хотя никакого сюрприза там нет, вы ее слушали двести раз.

Теперь про таблетку, ради которой все затевалось

Все это оставалось корреляцией: активность видим, а причина она или следствие, непонятно.

В 2019 году Лаура Феррери с коллегами поставила нормальный двойной слепой эксперимент. Людям в разные дни давали три капсулы: леводопу (предшественник дофамина), рисперидон (блокатор дофаминовых рецепторов) и плацебо. Потом включали музыку и просили держать кнопку, пока идут мурашки.

Результат зеркальный. Под рисперидоном время мурашек упало на 43 процента. Под леводопой выросло на 65 процентов относительно плацебо.

То есть удовольствие от музыки можно крутить снаружи, как ручку громкости. Мне это кажется одновременно крутым и слегка неуютным.

А что конкретно в музыке жмет на курок

Слобода не просто опрашивал. Он просил указать конкретные фрагменты, которые пробирают надежно, и потом разбирал их по нотам.

Выяснилось, что слезы и мурашки вызываются разными вещами, хотя в популярных статьях их вечно валят в одну кучу. Слезы идут на секвенциях и задержаниях. Мурашки по спине идут на новых и неожиданных гармониях.

Позже к списку добавили резкую смену динамики, расширение регистра, смену тональности. Но самым мощным триггером считается вступление нового голоса: момент, когда поверх инструментала заходит вокал или из общей массы выныривает соло.

Механизм у всего этого один: обманутое ожидание. Мозг постоянно достраивает, что прозвучит дальше, и выдает дофамин, когда прогноз не совпал.

Почему у кого-то мурашки, а у кого-то нет

В 2016 году Мэтью Сакс сравнил тех, у кого мурашки бывают регулярно, с теми, у кого их не бывает совсем. Разница нашлась в анатомии: у первых толще пучок волокон между слуховой корой и эмоциональными областями. Грубо говоря, у одних звук едет до чувств по шоссе, а у других по проселочной дороге.

Есть еще версия про открытость опыту, но часть исследований ее не подтверждает, так что тут пока спорно.

А вот что меня добило. Три-пять процентов людей не получают от музыки удовольствия в принципе. Состояние называется специфической музыкальной ангедонией. Такой человек прекрасно слышит мелодию, различает фальшь, нормально радуется деньгам и еде, просто музыка его не трогает. Не раздражает, не радует, ничего.

Где наука честно разводит руками

С опиоидной системой полный разнобой. Гольдштейн в 1980 году пытался заглушить мурашки налоксоном и стабильного эффекта не получил. Маллик с коллегами в 2017 году налтрексоном снизили субъективные оценки удовольствия у участников. Ленг с коллегами в 2021 году на 49 участниках изменений в самоотчетах не нашли, зато зрачок реагировал слабее. Три работы, три разных ответа.

Выборки почти везде по несколько десятков человек, и это обычно студенты западных вузов. Мурашки меряют кнопкой, которую испытуемый жмет сам, а это зависит от того, насколько он привык замечать собственное тело. Лаборатория с датчиками на пальцах отличается от концерта настолько, что часть эффекта теряется еще до старта.

Так что база крепкая: фриссон существует, меряется, завязан на дофамин. А вот собирать треки с гарантированными мурашками пока никто не умеет и, видимо научатся нескоро.

Пруфы:

• Goldstein A. Thrills in response to music and other stimuli. Physiological Psychology, 1980

• Sloboda J. A. Music structure and emotional response. Psychology of Music, 1991

• Blood A. J., Zatorre R. J. PNAS, 2001, про систему вознаграждения

• Salimpoor V. N. et al. Nature Neuroscience, 2011, две фазы дофамина

• Ferreri L. et al. PNAS, 2019, тот самый эксперимент с леводопой и рисперидоном

• Sachs M. E. et al. Social Cognitive and Affective Neuroscience, 2016, про белое вещество

• Mas-Herrero E. et al. Current Biology, 2014, музыкальная ангедония

• Mallik A. et al. Scientific Reports, 2017 и Laeng B. et al. Consciousness and Cognition, 2021, про опиоиды

Накидайте в комменты, на каком месте в какой песне вас пробирает стабильнее всего. Интересно, совпадет ли с приемами из списка. И отдельно интересно, есть ли тут те самые три процента, кому вообще все равно.

Есть такой Юбер Левей Говен, музыковед из Университета штата Огайо. Он взял 303 сингла, которые попадали в американский топ-10 с 1986 по 2015 год, и честно засёк время по каждому. Работа потом вышла в научном журнале Musicae Scientiae, так что это не блогерские подсчёты на коленке.

Вступление до первого слова: в середине восьмидесятых — двадцать с лишним секунд, в 2015 году — пять. Минус 78 процентов.

Заодно выяснилось, что название песни в тексте стало появляться примерно на 18 процентов раньше, сами названия укоротились до одного слова, а темп подрос процентов на восемь.

Его любимый пример: у Starship в «Nothing's Gonna Stop Us Now» 1987 года двадцать две секунды идёт вступление и больше минуты до припева. У Maroon 5 в «Sugar» голос заходит на пятой секунде.

Отдельно посчитали общую длину. Ребята из UCLA прогнали через статистику около 160 тысяч треков из каталога Spotify: средний трек 1990 года — 4:19, средний трек 2020 года — 3:17.

И вот тут я слегка присел

Дело оказалось не в том, что музыканты обленились, и не в клиповом мышлении, про которое любят писать. Дело в числе тридцать.

Тридцать секунд — ровно столько человек должен продержаться на треке, чтобы стриминг засчитал прослушивание. Двадцать девять секунд не считаются вообще: ни выплаты, ни доли в общем пуле, ни строчки в статистике. С 2024 года добавился второй порог — трек должен набрать хотя бы тысячу прослушиваний за год, иначе он в распределении денег не участвует.

А теперь вторая цифра, которая добивает. Ещё в 2014 году смотрели, как люди слушают музыку в Spotify, и выяснили: примерно каждый пятый трек выключают в первые пять секунд.

То есть у автора есть пять секунд, чтобы его не скипнули, и тридцать, чтобы вообще что-то заработать. Двадцатисекундное красивое вступление в этой системе съедает две трети платного времени до кассы.

Причём я почти уверен, что никто в студии так не рассуждает. Просто треки с длинными интро постепенно перестали доходить до релиза — на каждом этапе кто-то говорил «долго раскачивается», и всё.

Пруф того, что дело в правилах, а не в людях

Вот моя любимая часть.

На стримингах живёт куча так называемого функционального шума: белый шум, звуки дождя, ASMR, всякое для сна и работы. И кто-то смекалистый сообразил: если нарезать такую запись ровно по тридцать секунд и выложить куски подряд в плейлист, слушатель разницы не заметит (это же шум дождя, там нечего замечать), а вместо одного оплаченного прослушивания получится четыре.

Схема работала. Пока Spotify не ввёл для этой категории минимальную длину в две минуты.

Угадайте, какой длины после этого стал шум дождя.

Вот это и есть вся история с формулой в одном абзаце. Форма всегда подстраивается под то, как её считают. С музыкой ровно то же самое, просто не так очевидно — музыку жалко, а шум дождя нет.

Ещё немного цифр, от которых грустновато

Раньше песню писали один-два человека, сейчас — толпа.

В шестидесятые на песню из топ-10 приходилось в среднем 1,87 автора. В семидесятые — около 1,7, в восьмидесятые — 2,3. Сейчас на трек из первой сотни приходится примерно 4,5 автора и 2,4 продюсера.

Рекорды такие: у «Heated» Бейонсе в титрах восемнадцать авторов, а у десятки самых стримившихся треков США за 2018 год среднее число авторов — 9,1.

Справедливости ради, объяснение не только в конвейере. Взял чужой семпл — авторы оригинала автоматом попадают в титры. Позвал фита — притащил его авторов (в июле 2000 года в топ-10 не было ни одного трека с приглашённым артистом, в июле 2020-го таких было 60 процентов). Плюс авторские кэмпы, где двадцать человек за неделю пишут сорок демо под одного артиста, и из них выбирают одно.

Но результат один: песня стала продуктом с техзаданием. А в продукте любую странную деталь, которая просаживает удержание, вычищают ещё на стадии демо. Не по злобе — её просто некому защищать, она же ничья.

А теперь то, чего в таких постах обычно нет

По жанру дальше положен вывод «музыка умерла, раньше было лучше». Не будет, потому что контраргументы тут реально сильные.

Формула была всегда. Двенадцатитактовый блюз — формула, там вообще всё расписано. Motown работал как завод. Brill Building — это буквально здание, где авторы сидели по комнатам с пианино и выдавали песни по графику. Итало-диско, евродэнс, шансон, K-pop — везде жёсткие правила. Изменилось только то, что теперь у формулы есть публичные цифры и мы можем на неё посмотреть.

Мы сравниваем нечестно, и это главное. Из 1985 года до нас дошло двадцать песен, а выпущено было двадцать тысяч. Время уже отфильтровало весь шлак, и результат этой фильтрации мы называем «раньше музыка была лучше». Сегодняшний чарт такую фильтрацию ещё не проходил — там пока весь мусор целиком, вперемешку с будущей классикой. Через тридцать лет из него тоже останется двадцать песен, и кто-то будет ныть, что вот тогда умели.

Тренд, кстати, уже развернулся. Средняя длина трека в британском чарте нащупала дно в 2019 году, около 3:12, и к 2025-му вернулась примерно к 3:30. Треки длиннее четырёх минут снова спокойно живут в чартах.

И вишенка: самый прослушиваемый трек в истории Spotify — «Blinding Lights» — начинается с почти тридцатисекундного вступления. То есть нарушает главное правило формулы и при этом обходит всех, кто его соблюдает.

Ну и самое обидное для теории заговора: формула не работает. Тысячи треков сделаны по ней идеально — пять секунд интро, хук на пятнадцатой, четыре аккорда по кругу — и лежат мёртвым грузом с двумя сотнями прослушиваний. Предсказывать хиты до сих пор никто не умеет. Ни лейблы, ни стартапы, ни нейросети. Пробовали много раз.

Короче

Формула описывает пол, ниже которого трек не выживает в среде, где его слушают вполуха между двумя другими. Она отсекает снизу и наверх никого не поднимает — наверх поднимает то, что ни один счётчик не считает.

И ещё: чем больше народу делает одинаково, тем хуже одинаковое работает. Похоже, поэтому длинные треки и поползли обратно в чарты — когда все спрямили, окупаться начало кривое.

Пруфы, кому надо:

• Léveillé Gauvin H., «Drawing listener attention in popular music», Musicae Scientiae, 2018, том 22, № 3 — то самое исследование 303 синглов

• Анализ около 160 000 треков каталога Spotify (UCLA) — по средней длине песен

• Spotify for Artists — про порог в 30 секунд, минимум в 1000 прослушиваний за год и две минуты для функционального шума

• iMusician и Music Reports (каталог Songdex) — по количеству авторов и продюсеров

• MIDiA Research — по доле фитов в топ-10

• Анализ чарта UK Top 40 — по средней длине трека с 2019 по 2025 год

У всех же есть трек, который нарушает вообще все эти правила — длинный, с бесконечным вступлением, без нормального припева — и всё равно заслушан до дыр. Накидайте в комменты, интересно собрать коллекцию антиформулы.