user11942277

2.

Слышу за спиной звонкий мальчишеский голос:

- Едь сюда, а то поругаемся! Едь сюда!

Оборачиваюсь, вижу, как внушительных размеров круглую клумбу два юных велосипедиста объезжают с разных сторон - а затем встречаются и дальше катятся плечо к плечу, как катились до клумбы.

- Зачем ты туда поехал? Поругаемся же!

Второй что-то отвечает неразборчиво - но тоже звонко.

- Я же тебе кричал, куда надо было ехать! - настаивает первый с досадой. - Теперь поругаемся!

Может, из-за этого и поругаются?

- Там у вас, - говорю, - постановка шибко известная идет, я вот даже специально из Брянска приехал.

- Правда? - спрашивает таксист.

- Да, - говорю с серьезным видом. - А вы не слышали, что ли? "Старший сын" Вампилова, критики в восторге.

- Ну, - пожимает плечом таксист, - афиши видел, а так...

- Что вы, успех необычайный, все только о пьесе и говорят!

- Интересно...

Едем и молчим, Смоленск кувыркается, в салоне гудит печка.

Не могу ехать молча - не после пива, не перед театром, не в веселом кувыркающемся Смоленске.

- А вот подскажите - спрашиваю, - есть ли рядом с театром цветочные магазины?

- Цветочные... - повторяет таксист. - Не знаю, не знаю... Что-то такое должно быть, а что именно...

- Друг вот мой, - поясняю я, - хотел бы одной актрисе цветы подарить, да застеснялся и не купил.

- Если застеснялся, то и не надо, - твердо говорит таксист. - Цветы - это банально. Ей и так их понадарят, наверное, столько...

- Да у нее роль маленькая совсем, - возражаю. - Может и не достаться.

- А, ну это другое дело, - соглашается таксист.

И начинает, кажется, усиленно вспоминать, есть ли рядом с театром цветочные. Так усиленно, что я почти слышу, как шуршат под его мысленными руками страницы воспоминаний, которые он перебирает.

Смоленск кувыркается.

Мы сворачиваем и едем мимо длиннющей, похожей на гирлянду, пробки - карабкающейся на холм и обвивающей его на манер змеи. Я присвистываю.

- А это обычное дело тут, - говорит таксист.

И рассказывает про какую-то дублирующую улицу, на которой еще не горят фонари и которая из-за этого в темное время суток для автомобилистов закрыта.

- А тут вечер, пятница тринадцатое, - подводит таксист итог. - То есть просто пятница, не важно, что тринадцатое.

Мы едем мимо нескончаемой пробки, которая, кажется, начни ее распутывать, приведет в Брянск или вообще Шанхай.

Но нет, в какой-то момент пробка обрывается и мы видим машинку, обреченно замыкающую ее.

- Вот кому хуже всех, - говорю я.

- Нет, - смеется таксист, - вот кому хуже всех!

И он показывает на машинку, которая только выруливает на перекресток из-за угла и еще не знает, что ее ждет.

За перекрестком открывается вид на реки, вода которой так черна, что в ней даже мост не отражается.

- Завернешь вот так, увидишь пробку, - веселится таксист, - и плюнешь! Бросишь машину, пойдешь на во-он тот мост и сядешь пиво пить!

Морозец, огни, черное небо вверху, черная вода внизу. Сидят на мосту автолюбители, отчаявшиеся попасть домой вовремя, и пьют пиво, болтают в воздухе ногами. Кто "Пшеничное" пьет, кто "Рижское", кто "Немецкое". Пуховики, шапки-ушанки, кожаные перчатки на меху.

Картина!

- А потом прыгнешь с моста и утопишься! - закончил таксист.

Это его уже куда-то не туда понесло. Закончится пиво, рассосется пробка, и потопают автолюбители на остановку общественного транспорта. Или такси вызовут - и это вот самое в том числе.

Таксист разговорился, и видно было, что ему в радость везти таких пассажиров, как мы с Никитосом. Он, может быть, дай ему волю, еще час бы нас катал - кружил-петлял по лабиринту улиц, рассказывал бы что-нибудь, делился бы историями из таксистской жизни.

Но нам надо было в театр - смотреть "Старшего сына". Поэтому таксист припарковался в нужном месте и, прощаясь, от души пожелал нам хорошо провести вечер.

Мы пожелали ему того же.

А вдруг он дождется выходного и сам на "Старшего сына" пойдет?

Было бы здорово.

В вагоне-ресторане сразу стало шумно и весело, даже адвокат со значком на лацкане как-то порозовел.

И мог ли одинокий рокер не попытать счастья и не попробовать привести заполненность диванчиков к равновесию? По одну сторону столика сидят три дамы, по другую - две, не ему ли суждено внести в хаос щепотку симметрии?

Нет, одинокий рокер не мог просто пить свое пиво, от него этого и ждать нельзя было. Если бы от него можно было этого ждать, ему следовало бы состричь Стингреевский хаер со своей скучной головы и перестать жмуриться. Кем бы он был, если бы от него можно было этого ждать!

Одинокий рокер осторожно выполз из-за своего столика и предпринял робкую попытку - не познакомиться, нет, а сразу пристроиться на краю синего диванчика, того, на котором сидело две барышни.

Одна побольше, другая поменьше.

Сколько деликатности было в его движениях! Сколько молчаливой готовности расплачиваться за свой порыв! Он устраивался на краешке дивана как птенец - сорокапятилетний птенец в жилетке - на реечке в дециметр шириной, как горный козлик на крошечном уступе над бездной.

И расплата не заставила себя ждать. В то время, как барышня, под чье крыло птенец пытался устроиться, только смотрела растерянно и непонимающе, ее товарка - которая сидела напротив и под крыло которой никто устроиться не пытался - крикнула яростно:

- Отойдите!

Рокер вздрогнул и отпрянул, но затем переборол страх и возобновил попытки найти приют на вожделенном краю.

- Отойдите отсюда! - крикнула товарка так, что продуктовый лифт заклинило, а значок на лацкане адвоката сделал полный оборот вокруг своей оси.

Если в это время в непроницаемой черноте леса дремали птицы, они непременно вспорхнули со своих веток и подняли в ночном небе возмущенный гвалт.

Возможно, те птицы, которых мы с Андреем М. видели в Нижегородском парке, поднялись в воздух и заметались зигзагами потому, что услышали сквозь пространство и время это яростное "отойдите отсюда!"

Возможно, из-за этого окрика остался - сквозь пространство и время - без горячей воды нижегородский отель неделю назад.

Если бы на меня так кто-нибудь крикнул, я бы остался заикой.

А одинокий рокер только прекратил устраиваться на диванчике и выдавил из себя беспомощное:

- Чего... чего вы так... орете?

Товарка, чуть убавив громкость, снабдила свое "отойдите" красноречивыми пояснениями. Рокер - униженный и оскорбленный - попятился и вполз за свой стол, вернулся к своему пиву. Зажмурился и устремил взгляд не скованного веками глаза в созерцание своей обиды.

Или рок-восьмидесятых, в которые подсаживаться к каким-нибудь герлам можно было без риска для собственной жизни.

Герлы, между тем, сперва захихикали, а потом принялись смеяться в голос.

- Я и не знала, что ты так умеешь! - заливалась, бодая плечо товарки лбом, одна.

- Я не его испугалась, а тебя! - хохотала и размазывала тушь по щекам другая.

- Бедный мужик! - хрипела третья.

Товарка с видом человека, смущенного собственным превосходством, объясняла свой поступок.

Бедный мужик, птенец, козлик, одинокий рокер оскорбленно пил пиво и делал вид, что ничего не слышит.

А дамы еще долго хохотали и встряхивали волосами, и утирали слезы, и звенели бокалами, и раскачивались в такт движению поезда, наваливаясь друг на друга плечами.

Если бы рокер знал, что в вагоне-ресторане едет адвокат, он бы обратился к нему за защитой чести и достоинства. Но он не знал - адвокат ехал к нему спиной.

Хотя иного адвоката и со спины распознаешь без труда.

Серегу Кубрина, например.

Ухахатываются все.

Кроме Виктора, он смущен.

Сотрудники приехали через двадцать минут, выбрались в числе двух из авто на свет Божий, подошли к дядьке, разбудили, потрясли за плечи, что-то объяснили и отошли к машине. В это время дядька, собрав силы в нетвердый кулак, поднялся на ноги и заторопился куда-то в сторону дворов, за ларьки. Полицейские поглядели на пустую лавку, уселись в авто, да и укатили.

Мы вознамерились продолжать путь домой. Проезжая мимо ларьков, я заметил дядьку, вновь принявшего горизонтальное положение, на этот раз на газоне, и, хоть и совестно признаться, второй раз останавливаться не стал, решив, что раз уж слуги закона посчитали дело не стоящим особого внимания, то и мне беспокоиться не стоит.

Но суть истории не в этом. Суть в том, что буквально на следующий день мне позвонили из полиции и пригласили в отдел писать объяснительную.

– По какому поводу? – спрашиваю.

– Вы вызов делали, сообщали о лежащем на остановке человеке. Патруль приехал, но никого по названному адресу не обнаружил. Нужны ваши объяснения. Чистая формальность.

Каждый день в пять часов после полдника бригада собирается в лесу за территорией санатория на так называемые "сходки".

На сходке все стоят в кругу. Со временем не понятно каким образом, учитывая степень конспирации, бригада разрослась и пришлось организовывать два круга: старший и младший. У младшего круга был свой голова, который с нами контактировал, и голова этот – был единственной точкой соприкосновения кругов.

Говорить начинает старший. Старший – это Ваня-каратист, Сашка – его заместитель, я как бы заместитель заместителя. Когда говорит старший, все молчат; вообще, когда кто-то на сходке говорит, все молчат и слушают. Перебивать, общаться в параллель, заниматься посторонними делами, курить, ковыряться в носу и разговаривать по телефону в кругу запрещено, нарушение карается пробиванием.

Пробивание – это когда нарушителя рядом стоящие товарищи берут за руки, а старший подходит и пробивает по щекам ладонью так, что бы хлопки были звучными и имели педагогический характер для всех зрителей.

Пробивают только за нарушение следующих всеми принятых и одобренных правил:

1. Не рассказывать о бригаде.

2. Не опаздывать на сходки.

3. Не говорить в параллель.

4. Не оскорблять друг друга.

После вступительного слова старшего начинается обсуждение ситуаций и косяков. Ситуации – это в целом обстановка в санатории, косяки – поползновения на членов бригады со стороны третьих лиц.

Объясню на примере. Взял однажды слово один мелкий паренек. Рассказал про то, что его сосед по комнате, который его старше, взял этого паренька носки и спустил их в унитаз. Да, вот так. Мы бригадой сразу снялись с места и всей толпой направилась к обидчику. Там растерявшегося беспредельщика Ваня-каратист два или три раза красочно ударил, предупредил о неприкосновенности мелкого, и вся толпа, покинув злодея, рассосалась по санаторию.

По сути люди в кругу жаловались друг другу на какие-то обиды со стороны "левых" и всей бригадой друг за друга вступались, объясняя, что и как. Люди, любящие поиздеваться над другими, в большинстве своем предпочитают не спорить с толпой и с готовностью просят прощения.

И вот, что я скажу. Я до сих пор считаю нашу юную "бригаду" прекрасным образцом организации коллектива.

Особо важным считалось то, что даже девушка, с которой ты танцуешь медляки, не знает, куда ты идешь каждый день в пять.

Со временем ни на одного из наших никто из санатория не смел и посмотреть косо, что, конечно, придавало уверенности в себе, хотя "нарываться" было категорически запрещено, – если виноват сам, бригада не вписывается.

В день перед отъездом на последней сходке мы (Ваня-каратист, его заместитель и заместитель заместителя) решили потешиться и дружно нарушили все установленные правила.

Сперва втроем опоздали. Круг удивленно смотрел, не зная, что делать, все держалось на неукоснительном соблюдении правил руководством, то есть нами, за нами косяков замечено не было, и бригада просто не знала, что делать.

Мы стояли и, ухмыляясь с самым наглым видом, молчали.

Коллективный разум все-таки произвел на свет мысль, один из младших робко залепетал про правила и тут же был осажен в резкой форме. Круг просто дар речи потерял, а мы с той же наглой ухмылкой смотрели, как рушится картина мира для двух десятков человек.

Пробивать старшим никто так и не решился.

Мы раскрыли карты, все выдохнули, повеселели и принялись хором, искренне любя друг друга как братьев – а мы и правда настолько сдружились за эти две недели – не вкладывая в слова никакого негатива, улыбаясь и смеясь, ругать друг друга.

На следующий день все разъехались по своим городам.