user11748527

Не «красный». Красный это помидор, флаг, кровь на пальце.

Не «оранжевый». Оранжевый это апельсин, закат на открытке.

То, что есть здесь, не помещается ни в одно из привычных имён. Ближе всего, наверное, «изнутри освещённое». Но это не цвет.

Цвет, у которого ещё нет вещи.

Цвет, который не на чём-то, а в чём-то.

И это что-то, судя по всему, сам смотрящий.

Язык сразу подставляет сравнения. «Как через лепесток». «Как когда ладонь прижата к фонарику в детстве». «Как в палатке на солнце».

Каждое сравнение уводит.

Куда-то в уже знакомое.

Уже в сторону.

А здесь не знакомое.

Здесь есть только это.

Тёплое, с прожилками, без формы, без края, без того, что за ним.

Если присмотреться, оно не однородно. Где-то плотнее, где-то прозрачнее. В одних местах почти бордовое, в других почти жёлтое. Пейзаж, которого никто никогда не видел, потому что видеть его можно только изнутри одной конкретной пары век. Той, которая сейчас закрыта.

И ещё.

Свет, который видно с закрытыми глазами, это не свет снаружи.

Это уже не просто свет.

Это свет после кожи.

Он прошёл сквозь тонкую ткань века, сквозь сеть сосудов, сквозь слой, в котором течёт кровь. По дороге он потерял одни длины волн и набрал другие. То, что доходит до сетчатки, это уже не солнце и не лампа. Это солнце, просочившееся через тело.

Значит, видно не мир.

Видно то, как мир проходит сквозь тебя.

Не в метафорическом смысле. Буквально. Толщина века, плотность капилляров, температура кожи, то, как сегодня идёт кровь, всё это становится частью того, что видит закрытый глаз. Этот оранжевый разный в разные дни. Утром один, после бессонной ночи другой, в жару третий. Никто этого обычно не замечает, потому что замечается мир, а не способ, которым он через тебя проходит.

Странная мысль. Закрытый глаз видит собственного владельца.

Не целиком, конечно. Тонкий срез: кровь, кожа, немного света, который через всё это прошёл.

И этого хватает.

Снаружи.

Внутри.

Даже самый внешний источник, солнце за окном, к моменту, когда о нём получается что-то сказать, уже прошёл через внутреннее.

И вот что ещё.

Пока длится это состояние, почти не о чем думать. Не потому, что голова занята чем-то важным. Потому, что думать нечем.

Язык стоит рядом.

Но взять ему нечего.

Он привык работать с вещами, у которых есть имена, края и поверхности. Здесь нет ни того, ни другого, ни третьего. Остаётся только смотреть, хотя и это слово тут не совсем подходит, потому что смотреть обычно значит смотреть на что-то, а здесь смотрение без объекта.

Редкое состояние.

Обычно внимание либо на мире, либо на мыслях о мире. Как будто третьего и нет. А оно есть. Узкая полоска между открытым глазом и сном. Там можно задержаться, если глаза ещё не открылись до конца и сон ещё не забрал остальное.

Там видно, что зрение не окно.

Скорее стекло.

Не прозрачное до конца.

Что-то всегда стоит между. Открытый глаз делает вид, что его нет, и поэтому легко забыть, что у видения вообще есть посредник. Закрытый глаз этого скрыть не может. Он сразу показывает: вот через что идёт. Вот во что превращается.

И тогда про открытый глаз тоже становится понятно кое-что новое.

Он тоже не прозрачный. Просто научился казаться прозрачным. То, что называется «я вижу комнату», это примерно такое же событие, как «я вижу оранжевое сквозь веки», только с большим количеством деталей и с более привычными именами. И там, и там свет прошёл через что-то, что находится между источником и сознанием. И там, и там получившееся зависит от того, через что именно он прошёл.

Просто в одном случае это замечается, а в другом нет.

Когда глаза открываются, комната возвращается. Стены, окно, край шторы, угол стола. Всё на своих местах. Всё названо заранее. Всё понятно. А то, что было секунду назад, почти невозможно восстановить. Не потому, что оно исчезло. Потому, что открытый глаз отменил способ, которым оно было видно.

Стоит глазам снова закрыться, и оно там. Без имени, без формы, без объяснения.

Просто свет, который идёт сквозь тело и становится телом по дороге.

И что-то в этом есть такое, о чём трудно сказать иначе, чем обойти по кругу ещё раз. И ещё раз.

Каждый раз чуть ближе.

И каждый раз что-то мешает.

Может быть, имя

Так же работает почти все, через что мы смотрим на себя.

Пока тело не мешает - его нет.

Пока слово приходит легко - языка нет.

Пока дышится - дыхания нет.

Они прозрачны ровно до того момента, пока не дают сбой, не затекают, не застревают, не становятся слишком заметными. И тогда вдруг оказывается, что ты все это время смотрел сквозь что-то.

Не напрямую.

Всегда через.

Нет смысла пытаться убрать стекло. Это невозможно. Да и не нужно.
Попробуй сделать другое, задержаться в том моменте, когда на стекле проступает отпечаток.

Когда то, через что смотришь, на секунду становится видимым само.

Не для того, чтобы объяснить. Не для того, чтобы исправить. Просто чтобы заметить.Что стекло есть. Что оно всегда было.

И что иногда — именно в нем, в его царапинах и отпечатках, в том, как на нем оседает дыхание — видно что-то, чего не увидишь сквозь.

Никакого чёрного нет.

Есть что-то тёплое, оранжевое изнутри, с красными прожилками, с пятнами чуть плотнее и чуть реже. Оно смещается, если голова поворачивается к окну. Оно тускнеет, если ладонь ложится на лицо. Оно живое, хотя назвать его живым неловко, потому что это не существо. Просто свет, который проходит сквозь кожу век и становится чем-то, для чего нет слова.

Не «красный». Красный это помидор, флаг, кровь на пальце.

Не «оранжевый». Оранжевый это апельсин, закат на открытке.

То, что есть здесь, не помещается ни в одно из привычных имён. Ближе всего, наверное, «изнутри освещённое». Но это не цвет.

Цвет, у которого ещё нет вещи.

Цвет, который не на чём-то, а в чём-то.

И это что-то, судя по всему, сам смотрящий.

Язык сразу подставляет сравнения. «Как через лепесток». «Как когда ладонь прижата к фонарику в детстве». «Как в палатке на солнце».

Каждое сравнение уводит.

Куда-то в уже знакомое.

Уже в сторону.

А здесь не знакомое.

Здесь есть только это.

Тёплое, с прожилками, без формы, без края, без того, что за ним.

Если присмотреться, оно не однородно. Где-то плотнее, где-то прозрачнее. В одних местах почти бордовое, в других почти жёлтое. Пейзаж, которого никто никогда не видел, потому что видеть его можно только изнутри одной конкретной пары век. Той, которая сейчас закрыта.

И ещё.

Свет, который видно с закрытыми глазами, это не свет снаружи.

Это уже не просто свет.

Это свет после кожи.

Он прошёл сквозь тонкую ткань века, сквозь сеть сосудов, сквозь слой, в котором течёт кровь. По дороге он потерял одни длины волн и набрал другие. То, что доходит до сетчатки, это уже не солнце и не лампа. Это солнце, просочившееся через тело.

Значит, видно не мир.

Видно то, как мир проходит сквозь тебя.

Не в метафорическом смысле. Буквально. Толщина века, плотность капилляров, температура кожи, то, как сегодня идёт кровь, всё это становится частью того, что видит закрытый глаз. Этот оранжевый разный в разные дни. Утром один, после бессонной ночи другой, в жару третий. Никто этого обычно не замечает, потому что замечается мир, а не способ, которым он через тебя проходит.

Странная мысль. Закрытый глаз видит собственного владельца.

Не целиком, конечно. Тонкий срез: кровь, кожа, немного света, который через всё это прошёл.

И этого хватает.

Снаружи.

Внутри.

Даже самый внешний источник, солнце за окном, к моменту, когда о нём получается что-то сказать, уже прошёл через внутреннее.

И вот что ещё.

Пока длится это состояние, почти не о чем думать. Не потому, что голова занята чем-то важным. Потому, что думать нечем.

Язык стоит рядом.

Но взять ему нечего.

Он привык работать с вещами, у которых есть имена, края и поверхности. Здесь нет ни того, ни другого, ни третьего. Остаётся только смотреть, хотя и это слово тут не совсем подходит, потому что смотреть обычно значит смотреть на что-то, а здесь смотрение без объекта.

Редкое состояние.

Обычно внимание либо на мире, либо на мыслях о мире. Как будто третьего и нет. А оно есть. Узкая полоска между открытым глазом и сном. Там можно задержаться, если глаза ещё не открылись до конца и сон ещё не забрал остальное.

Там видно, что зрение не окно.

Скорее стекло.

Не прозрачное до конца.

Что-то всегда стоит между. Открытый глаз делает вид, что его нет, и поэтому легко забыть, что у видения вообще есть посредник. Закрытый глаз этого скрыть не может. Он сразу показывает: вот через что идёт. Вот во что превращается.

И тогда про открытый глаз тоже становится понятно кое-что новое.

Он тоже не прозрачный. Просто научился казаться прозрачным. То, что называется «я вижу комнату», это примерно такое же событие, как «я вижу оранжевое сквозь веки», только с большим количеством деталей и с более привычными именами. И там, и там свет прошёл через что-то, что находится между источником и сознанием. И там, и там получившееся зависит от того, через что именно он прошёл.

Просто в одном случае это замечается, а в другом нет.

Когда глаза открываются, комната возвращается. Стены, окно, край шторы, угол стола. Всё на своих местах. Всё названо заранее. Всё понятно. А то, что было секунду назад, почти невозможно восстановить. Не потому, что оно исчезло. Потому, что открытый глаз отменил способ, которым оно было видно.

Стоит глазам снова закрыться, и оно там. Без имени, без формы, без объяснения.

Просто свет, который идёт сквозь тело и становится телом по дороге.

И что-то в этом есть такое, о чём трудно сказать иначе, чем обойти по кругу ещё раз. И ещё раз.

Каждый раз чуть ближе.

И каждый раз что-то мешает.

Может быть, имя.

ь ему нечего». Они звучат как собственные опорные формулы узла и при этом не слишком выбиваются из ткани текста.[1]