Vaini

(внутри будет целых два коммента для минусов. Но меня этот рассказ до детских слёз тронул)

Я попадаю в цирк. Не в праздничный бархатный амфитеатр, заполненный смеющейся публикой, а за кулисы. Иду по незнакомым каменным лабиринтам. Мы с дрессировщицей Натальей Дуровой идём по каменным коридорам. Здесь полутемно. Холодно. Несёт звериным духом. Здесь в неприглядных серых помещениях трудом и потом создаются удивительные живые картины, которые в свете прожекторов сменяют одна другую в круглой раме манежного барьера.
Из-за железной двери доносится тихий стон.

— Что это?

— Медвежонок.

— Болен?

— Да, болен… Его избил дрессировщик.

— Разве это разрешается?

— Болевой способ дрессировки.

Нам стыдно перед медвежонком за человека.

Почти в каждом живом существе скрыты удивительные таланты. Их можно вызвать к жизни трудом и терпением. И тогда сложные цирковые номера будут казаться самим четвероногим исполнителям игрой, состязанием. Но можно разбудить способности страхом, болью — болевым способом. Тогда исчезнет весёлая непринуждённость. Её сменит чувство самосохранения. Это бумажные цветы. Но доверчивый зритель не сразу отличит их от живых.

А вот и арена цирка. Она может превратиться в степной простор, может стать морем, небольшим круглым морем. По трубам хлынет искусственный холод, и круглое море станет круглым катком. Выступают медведи. Медведи-конькобежцы. Под руководством дрессировщика Капитонова. Зрители будут хлопать, смеяться. И никто не будет знать, что сегодня утром служители соскребали со льда кровь. После репетиции с медвежонком.
— Осторожно!

Наташа схватила меня за руку и оттащила в сторону. Мимо, тяжело дыша, прошла огромная медведица. Её вёл невысокий человек в костюме тореадора. Он держал её за ухо — так больней и надёжней — и тихо приговаривал:

— Но, но, старая дрянь!

Мне вдруг стало страшно. Не огромной медведицы, а человека, вцепившегося ей в ухо, как клещ. Мне стало страшно его трусости, которая рождает жестокость.

— Идём, — торопит меня Наташа, — я тебя ещё не со всеми познакомила.

Чьи-то цепкие холодные лапки хватают меня за палец. Я оборачиваюсь и вижу мохнатого зверька, который стоит на задних лапах и выжидательно смотрит на меня.

Хорошо, что у меня в кармане есть сахар и печенье. Можно его угостить. Он берёт двумя лапками печенье и прежде, чем съесть, макает его в воду.

— Это кто ещё такой?

— Это Мишка. Енот.

Он тихий и застенчивый. И палец мой он держит не сильно. Вероятно, человеческая рука никогда не причиняла ему боли, а кормила, ласкала, врачевала. И он тянется к человеческой руке, даже не зная, кому она принадлежит.

Мишка ест печенье. Ест сахар. Ест без торопливой жадности. И всё макает в воду, как беззубый старичок. А зубов у него полон рот.

— Недавно болел чесоткой. Насилу выходила.

Наташа не отходит от меня. Но она не забегает вперёд, не лишает меня самостоятельности.

— Хочешь, я тебе покажу сестру милосердия?

— Конечно.

И вот у меня на руках кошка — Кисоль. Некрасивая: нескладная, белая с чёрными кляксами. Когда болел Мишка, она была с ним рядом в изоляторе, чтобы он не очень скучал. А когда появился Бемби со сломанной ногой, добровольно перешла к нему в вольер. Действительно, сестра милосердия.

— Где ты её откопала?

Наташа пожимает плечами:

— В сточной трубе. Кто-то бросил. Маленькую, слепую. Я её из пипетки кормила…

Я то приседаю на корточки, то встаю на носки и тянусь, тянусь к доверчивым существам. В каждом открываю что-то новое, необычайное, благородное. Я чешу их за ушами, глажу по шерсти, называю ласковыми именами. И чувствую, как меня наполняет новая волна любви к жизни.

(Кому нужен полный текст рассказа - http://www.litmir.net/br/?b=73223&p=1)