Pryamonosik

Иногда в сознании вспыхивает яркая фраза, вокруг которой так и хочется развернуть целое повествование. Но порой эти замыслы тонут в суете или просто стираются из памяти. Пусть же эти мысли обретут своё пристанище здесь, чтобы не затеряться навсегда.

А Грамши говорит: «Пессимизм разума, оптимизм воли».

Тянет к свершениям великим, но возможности ограничивают.

К тем, кто тебе дорог, но для кого ты прозрачен. Твои слова, размышления, поступки — пустота.

И, по-рахметовски расчувствовавшись, скажешь: «Вера Павловна, я исполняю теперь веселую обязанность; отчего ж мне не быть веселым? Но ведь это случай, это редкость. Вообще видишь невеселые вещи: как же тут не будешь мрачным чудовищем? Только, Вера Павловна, если уж случилось вам видеть меня в таком духе, в каком я был бы рад быть всегда, и дошло у нас до таких откровенностей, — пусть это будет секрет, что я не по своей охоте мрачное чудовище. Мне легче исполнять мою обязанность, когда не замечают, что мне самому хотелось бы не только исполнять мою обязанность, но и радоваться жизнью; теперь меня уж и не стараются развлекать, не отнимают у меня времени на отнекивание от зазывов. А чтобы вам легче было представлять меня не иначе, как мрачным чудовищем, надобно продолжать следствие о ваших преступлениях».

«Всё течёт», — говорил бедняга Гераклит.

Последний кирпич неудачи...

Нигилисты и радикалы тоже сделали своё дело, благодаря которому можно было «отчеканить» революционное движение.

В сути нынешней жизни кроется беспросветная гонка: мы пашем с рассвета до заката, выжимая из себя соки ради скудных крох, едва достаточных для поддержания существования. Мы томимся в стенах учебных заведений, покорно следуя ритуалам, оторванным от подлинного знания и реального опыта, лишь ради заветной "корочки", что, быть может, когда-нибудь откроет путь к призрачному карьерному росту.

Можно создать семью, но бесконечная суета работы и быта превращает любовь в список обязанностей, лишая её живого дыхания. Отсутствие подлинной отдушины душит, подталкивая к безразличию, отчуждению и горечи предательств.

Мы обречены выплачивать ипотеку всю жизнь, лишь чтобы обрести иллюзию собственного угла, порой доходя до жестоких склок с близкими за эти драгоценные метры. Ведь крыша над головой – базовая потребность, а реальные возможности её иметь тают на глазах.

Рождение детей лишь усугубляет финансовую пропасть, втягивая нас в замкнутый круг бесконечной погони за деньгами. А на полноценное воспитание, на истинное присутствие в жизни детей, времени просто не остаётся. Ирония в том, что те, кто уже занял своё место под солнцем, давно обеспечили потомкам и должности, и кров, тогда как остальным, по сути, остаётся лишь созерцать, как шансы тают на горизонте.

При этом на работе без борьбы ты всегда остаёшься лишь пешкой в этой иерархии, чье мнение не имеет веса.

Единственный достойный поступок, что мы способны совершить, – это разрушить те условия, которые ввергают нас в этот замкнутый круг отчуждения и бессмысленности. На руинах старого мы заложим фундамент мира, озарённого человечностью.

Прекрасная перспектива развития.

На скамейке — двое. Санечка — ему 14, щуплый, с тонкими пальцами, словно для клавиш. Она — старше, ей 17, с глазами, в которых уже были штормы. Порезов на теле, кстати, у неё столько же.

Она легла, положив голову ему на колени. Смотрела вверх, на звёзды.

— Видишь ту? — она показала на маленькую искру в небе. — Это — мой первый шрам.

Санечка молчал. Он не знал, что говорить, да и слова здесь казались бессмысленными. Вместо них — лёгкий румянец, неловкость, сжатые плечи. Прохожие время от времени бросали взгляды, но он боялся даже пошевелиться, чтобы не нарушить её покой. Или то, что было этим покоем.

— Люди идут, — прошептал он. — Может, не надо?

Но она будто не слышала. Или слышала — и всё равно продолжала. Каждый шрам на её теле — как точка на звёздной карте. История выживания.

А он сидел, и ему хотелось плакать, но почему — он сам не знал. От жалости? От страха? Оттого, что не понимал, как может так болеть человек и при этом всё ещё смеяться иногда. Или, может, оттого, что чувствовал — рядом с ним лежит кто-то по-настоящему живой. Слишком живой и раненый для этого мира.

Лежит и показывает дальше, а Санечка теперь ещё переживает о том, лишь бы она ухом не упёрлась в его кровью набухший член.