Lolik

тронуло.

Я никогда не сидел за штурвалом штурмовика, я никогда не управлял самолетом, более того вам скажу – я на самолете-то никогда не летал: не довелось. Но однажды самолет, штурмовик, спас мне жизнь, вернее спас, конечно, не самолет, а один замечательный человек, хотя и не без помощи самолета.


В возрасте пяти лет я упал с качелей. Вы скажете – тоже еще событие: все в детстве с качелей падали, однако мое падение имело весьма печальные последствия. Я крутил солнышко и навернулся с самой верхотуры, а нагнавшая меня сваренная из толстых труб рамка довершила дело – открытая черепно-мозговая травма и тяжелейшее сотрясение мозга. Благо, отец был тут же во дворе -- играл с мужиками в домино. Они меня на руках до больницы дотащили, а так – кто его знает, как бы еще дело обернулось. Месяц – в самый разгар лета – я провалялся дома, но потом скоро пошел на поправку. Так во всяком случае казалось, на самом деле – главные неприятности были еще впереди.

Во втором классе я начал терять сознание. Первый раз потерял на перемене – носились с товарищем по школьному двору и тут я неожиданно вырубился – рухнул на землю. Потом на уроке у доски голова закружилась – тот же результат. Родители потащили меня по врачам – дядьки и тетки в белых халатах стучали по мне молоточками, лучом специального зеркальца слепили глаза, просвечивали рентгеном голову. Заключение было неутешительное – опухоль головного мозга. Мама с бабушкой шептались, что эта опухоль выросла из-за моего падения с качелей. В сущности – тогда уже было без разницы, когда и из-за чего она выросла – надо мной витало -- сперва произносимое врачами вполголоса, а потом уже громко и вполне отчетливо -- страшное слово «трепанация». Помню, как мы шли с родителями из больницы и я спросил – что такое трепанация. У мамы затряслись губы, и она пошла купить хлеба, хотя бабушка еще утром приволокла два батона нарезного и буханку ржаного, а отец откашлялся и принялся объяснять. Объяснял он путано, словно сам толком не понимал, о чем говорит. «Понимаешь, -- говорил он, -- эта операция такая. Доктор чикнет ножичком, поглядит – что там внутри и дрянь всякую ненужную вытащит. Помнишь, мне фурункул на плече резали. Ну вот, тоже самое – только по голове чикнут». Объяснил, тоже мне. Каждый ребенок знает, что в голове ничего ненужного нет, там очень даже нужный и полезный мозг.

Короче говоря, на зимние каникулы упекли меня в больницу. Причем, не в детскую, где можно было найти себе друга, а во взрослую. Вокруг были одни лишь смурные мужики, вечно дымящие под лестницей и по этому поводу переругивающиеся с медсестрами, да беззубые старухи в байковых халатах, совершающие нескончаемый круговорот с кружками в руках от палат к титану с кипятком и обратно. Одним словом – тоска... Врачи сказали, что первую неделю меня будут готовить к операции. Ну и готовили помаленьку – кровь брали, заставляли в майонезную банку писать, температуру мерили. Все эта подготовка занимала не более часа с утра. Все остальное время до обеда и до ужина я был предоставлен сам себе – слонялся по обшарпанным коридорам, помогал нянечкам катать колченогие тачанки на визжащих колесах, нагруженные грязным постельным бельем и отвратительно пахнущими бинтами, изредка читал прихваченную из дома книжку про детство Ленина, но чаще всего сидел у окна и смотрел на расположенный на заднем дворе морг. Я уже знал, что в морге лежат мертвецы, потом за ними приезжает родня – кладет в гроб и везет на кладбище хоронить. Мне очень хотелось увидеть хоть одного мертвеца. Однажды я уже почти дождался, когда его вынесут – я знал, что сейчас вынесут, потому что уже вытащили крышку гроба и поставили стоймя в заваленный еловыми ветками кузов ЗИЛа. Следом должны были тащить тело – я припал к стеклу, но тут на мое плечо легла чья-то рука. Я оглянулся – рядом стоял невысокий круглоголовый дядька в больничной пижаме, из-под ворота которой виднелась форменная зеленая офицерская рубаха.
-- Мертвецов глядишь? – подмигнул он мне.
-- Ага, -- кивнул я.
-- Да какие тут мертвецы – старушки одни в платочках. Ты что – старушек не видал что ли? Вот я мертвецов видал – ого-го! Да каких! Отборные фашисты! Тысячу, а то и две! Я их сам крошил! Хочешь, расскажу? Пошли отсюда.
Разумеется, я сразу позабыл про морг и его обитателей и пошел за ним. После признания в том, что он собственноручно укокошил несколько тысяч фашистов, я был готов идти за этим дядькой хоть на край света, лишь бы услышать его рассказ.
Мы спустились на первый этаж, дядька спросил:
-- Прошвырнуться по улице не хочешь?
-- Хочу.
Спрашивает еще! Кто ж погулять не хочет...
-- Степановна, -- крикнул дядька гремящей в каптерке ведрами заднице, обтянутой белым халатом, -- где пальто мальчонкино?
-- Тут оно, -- на смену заднице из дверей выглянула заспанная физиономия с крошечными почти невидимыми глазками, -- только на улицуему не положено.
-- Под мою ответственность. Давай ему пальто и валенки и мое пальто гони.
Странно... Степановна подчинилась безропотно. Видать дядька – большой человек, -- рассудил я и зашмыгал за ним – калоши повизгивали на только что вымытом линолеуме.
По колено в снегу мы дочапали до увитой безжизненной лозой беседки. Дядька закурил, я залез на скамейку, отломил самую большую из свисавших с козырька сосульку и облизнул ее.
-- Ну вот, -- раздосадовано развел руками дядька, -- я его на мужичий разговор вызвал, а он давай, словно дите малое, дрянь всякую лизать.
Я торопливо сунул сосульку в сугроб и вопросительно взглянул на дядьку:
-- Ну...
-- Что ну?
-- Вы обещали рассказать, как фашистов били.
-- Помню, что обещал, Алексей. Я у доктора в кабинете карту твою видел – потому знаю, как тебя звать. А я – дядя Володя, будем знакомы.
Мужик крепко так, по-настоящему, пожал мою руку.
-- Фашистов побил я изрядно. Я ведь летчик – в войну на штурмовике летал. Ил-2... «Горбатым» еще его звали. Слыхал о таком?
-- Не, не слыхал.
-- Ну да ты молодой еще... Хороший самолет, просто замечательный. Немцы его боялись – жуть! Бывало, разведчик на цель наведет – выскочишь из-за облаков и ну по фашистам из пушек лупить, а потом еще бомбами, пока не очухались.
-- А мертвецы чего? – Поинтересовался я. – Вы про мертвецов обещали...
-- Да что тебе эти мертвецы сдались! У меня к тебе разговор серьезный. Я помочь тебе хочу. У меня в башке такая ж опухоль как у тебя. Я в этой больнице не первый раз лежу и скажу тебе со всей откровенностью: все это лечение – полная белиберда! Лечиться самому надо – я вот, например, уже вылечился... Почти.
Мне стало скучно... Вот вечно они врут. Пообещают про мертвецов, а потом начинают про лечение. Дядя Володя меж тем огорошил меня вопросом:
-- Ты опухоль, которая у тебя в голове сидит, ненавидишь?
Я сперва даже не нашелся что ответить. Как можно ненавидеть опухоль? Зачем? Отвечать, впрочем, пришлось, потому что дядя Володя ждал – даже про папиросу свою забыл.
-- Ну... не люблю я ее. Из-за нее в каникулы в больнице торчу.
Дядя Володя аж крякнул с досады:
-- Не люблю... Ее ненавидеть надо всей душой! Она ж что фашисты – жизнь твою отнять хочет. А ты – не люблю... Ты вот что, Алексей – представь себе фашистский танк и представь, что в нем укрылся самый мерзкий фашист – это и есть твоя опухоль.
-- Гитлер что ли?
-- Ну, не Гитлер, конечно, а заглавный его заместитель, и его обязательно надо уничтожить. Во что бы то ни стало. Представил?
Я представил, как жирная опухоль, обряженная в немецкий мундир, катится в танке и на каждом ухабе противно так слюняво и тошнотворно чавкает. Это оказалось просто – возненавидеть опухоль, о чем я тут же дяде Володе и сообщил. Он моим словам очень обрадовался:
-- Вот видишь, а ты говорил! А теперь ты ее бомби. Ляжешь сегодня вечером спать и представляй, как ты из всех орудий по этому танку лупишь. Чтобы проще представлять было – я тебе после обеда книжку про Ил-2 принесу. Почитаешь.
-- А про фашистских мертвецов? – почти уже безо всякой надежды поинтересовался я.
-- Про мертвецов потом... Вот разбомбишь опухоль – расскажу.
На том и порешили.

С обеда и до самого вечера я читал выданную мне дядей Володей книжку про Ил-2: узнал и про полеты на сверхмалой высоте, и про фосфорные бомбы. Мне книжка очень понравилась, особенно картинки – вернее, одна из картинок. На ней Илы с красными звездами на крылья мчались над взрывающейся немецкой танковой колонной, от которой в сторону разбегались перепуганные фашисты. Некоторые убежать не успевали и валялись то здесь, то там на залитом кровью снегу. Особо мне запомнился скорчившийся под кустом толстый немец в богатой – вероятно, генеральской – шинели. Я решил, что вот этот фриц и будет моей опухолью.

Вы не поверите – той ночью я действительно бомбил немецкую танковую колонну. Как взлетал, как садился – этого не было, была кабина, был штурвал и две большие кнопки. На одной написано «Бомбы», на второй – «Пушки». Вот я исступленно на эти кнопки и жал, только все время промахивался – ничего похожего на красочную картинку из книги не выходило. Выходило очень даже обидно – немцы не разбегались, а тыкали в мой самолет пальцами и хохотали. Громче всех хохотал немец в богатой шинели – заглавный мой враг... Проснулся я расстроенным, умылся, пописал в банку, пошел есть.
За завтраком ко мне подсел дядя Володя. С минуту он глядел как я ковыряю склизкую овсянку, потом сказал:
-- А ты как хотел, Алексей... Я только на десятом вылете бомбу в цель положил, а потом пошло дело. Немцы, знаешь, как меня звали? «Черная смерть». И тебя они со временем забоятся. Так что не горюй -- тренируйся.

Я честно тренировался. Каждую ночь я выводил свой Ил на колонну, снижался и давил на обе кнопки. Тот же результат – все в молоко. Но теперь я не грустил – меня охватил азарт. Ну ведь должен, должен же я прикончить эту нечисть. И перед дядей Володей оплошать не хотелось, потому как совсем незаметно он стал для меня самым настоящим другом, которому во время очередных посиделок в заветной нашей беседке я даже поведал страшную тайну о коле по арифметике, переправленном