LisDonebiss

«Ханами и яблоко»

(городская философская зарисовка с участием Йола — существа нерешённой природы и повышенной чувствительности к весне)

Апрель кричал весной.

Йол — небольшой пушистик, вроде ежа, но без жёстких определений — устроился под цветущей яблоней.

Он смотрел, как набухают бутоны — будто вот-вот выскажутся.

Сидел по-японски. Ну, почти. На тапке.

Периодически выкрикивал в небо:

— «Ка-та-на!»

— «Ва-саби!»

— «О-о-о, дух цветения, покажи мне путь!»

Мимо прошёл его друг, Мурмель. Официально страж леса.. Неофициально — знаток сарказма.

Остановился, прищурился:

— «Ты чего орёшь под яблоней?»

— «Это ханами, брат. Восточная поэзия, дзен, самурайская тишина...»

— «Тишина у тебя изнутри орёт?»

В этот момент налетел ветер.

Плюх.

Прошлогоднее, засохшее яблоко со звуком истины шлёпнуло Йола по темечку.

Йол замер.

Потом почесал голову.

Кивнул с уважением:

— «Хм. Не самурай. Ньютон.»

Он посмотрел на падающие лепестки.

Снял тапок с головы.

Вздохнул:

— «Размышляю о хрупкости красоты и быстротечности жизни.

Всё же философ — это не профессия.

Это состояние после удара яблоком.»

— мини-история с теплом и фантиком

У Йола была куртка. С кучей карманов.

Один — особенный. Внутри. Маленький.

Туда он складывал грусть.

— «Грусть — как фантик. Мешает, если держать в лапке.

А если положить в карман — согревает.»

Иногда он доставал её. Смотрел. Молча.

Потом — обратно.

Плотно закрывал.

И шёл пить чай.

С шёпотом внутри.

И немного — с собой.

Девочка как-то спросила:

— «Зачем ты её хранишь?»

Йол подумал.

— «Если не спрятать — разольётся в чай.

И никто не узнает, чья она была.

А так… она моя.

И я вернусь к ней. Когда будет потеплее.»

Если вы любите истории, которые пахнут вареньем и немного тишиной — мы прячем их здесь:

https://t.me/yolki_story

Пять строчек о том, что ощущают многие, но редко кто успевает сказать.

Иногда ты просто ищешь корпус под апгрейд.

Но находишь кое-что поважнее — себя из прошлого, спрятанного между шкалой настройки и пыльным хрипом старой волны.

Меркантино. Подыскиваю донора — корпус, чтобы с историей. Эпический. Такой, чтобы в нём — дух пятидесятых, шиком хрома и текстолита, с намёком на ламповый рокабилли. Чтобы потом засунуть в него сердце XXI века, мозги на ARM и дыхание Wi-Fi.

И вдруг взгляд цепляется — винтажный радиобудильник. Кубик. Сразу — флешбек: Сонька из 80-х, с механической шкалой, будто на подводной лодке нащупываешь волну. Чистый советский модерн. Сквозь пыль времени — как будто смотрит в глаза.

Напрягаю итальянский, подзываю продавца: — Функционе? Он добродушно улыбается, берёт аппарат в руки, крутит, щёлкает — жизнь в нём будто есть, но она где-то между витками катушки.

Блин, даже инструкция — родная, хрустит временем. 1988 год. Судьбоносный. Последний звонок, первая любовь, первая сигарета на крыше под луной. Всё впервые. Всё — всерьёз.

Тогда всё было настоящее — дружба, поцелуи, предательства, даже враги были не пластиковые. Мир был один, хотя и на ладан дышал. Советский союз уже скрипел по швам, но мы этого ещё не знали. Или не хотели знать.

А будильник помнит. Помнит, когда мы были все вместе и равные, даже если кто-то был ровнее остальных. Ещё чуть-чуть — и страну разорвут. Понавесят флаги, начнут мериться гербами, обижаться на истории. Кто-то — сразу, кто-то — через 30 лет.

Время пошло вспять, прямо в руках.

Завис. Я. И продавец — тоже. Смотрит на меня, как будто ждёт чего-то. Молчит. В воздухе — звенит пауза.

Протягиваю руку через его плечо, нащупываю пальцами тумблер, щёлк.

Треск. Хрип. Настраивается волна — как будто эфир сам достаёт тебя из прошлого. И вдруг — радио Number One. Мягкий голос ведущего и музыка, которой уже не пишут.

Я улыбаюсь. Продавец смотрит — вопрос в глазах.

— Si, ma bene, — говорю.

— Беру.

Он кивает.

А я стою, грея руки о корпус, в котором бьётся пульс ушедшей эпохи.

И думаю —

ну вот же, работает.

Значит, ещё можно всё починить.

Йол решил, что ночью в доме холодно.

Девочка сказала:

— «Йол, ты же спишь в шапке и между двумя грелками.»

— «А вдруг кто-то не в шапке? Я начинаю тайную миссию!»

Ночью он прокрадывался по дому с пледом.

Укрыл половичек.

Завернул чайник.

На Мурмеля накинул одеяло и подушку сверху — на всякий случай.

Первописцу укрыл… перо.

Серьёзно. Чтобы "не мёрзло творчество".

Утром девочка проснулась с носком на голове.

— «Йол, ты что делаешь?!»

— «Спасаю вас от холода. Спасибо не говори. Я тайный Утеплятель.»

Девочка вздохнула.

И вечером, перед сном,

положила ему в кроватку варежку. Одну.

Йол был счастлив.

Целый час с ней разговаривал.

Назвал Варей.

Если история зашла — больше таких в нашем лесном уголке:

t.me/yolki_story

Итак, я живу в одной комнате с Тахиром.

Он — религиозный воин. Намаз — пять раз в день, без перерывов на сон, еду и мои удобства.

Но фишка в том, что его бог... обосновался прямо за моей кроватью.

То есть не в мечети, не в облаках — за моей спиной.

Спасибо, Всевышний, за такое соседство.

И вот я лежу, как нормальный человек — в трусах, с телефоном.

А Тахир уже внизу, у моих ног — молится.

Я не кровать — я святыня. Прям священный лежак.

А теперь, внимание, вот вам визуалка (показываю фото):

Вот примерно так выглядит движение в моей комнате, когда Тахир идёт на молитву.

Овцы, мотобайки, пробка... и ты такой: “Извините, я просто хотел поспать”.

Теперь каждый раз, когда я слышу, как он расстилает коврик, у меня в голове включается звук:

“Бееее…”

А я лежу и думаю: "Ну всё, пошёл поток паломников…"