Fobofobia

В автобусе было душно и очень тесно. Его зажали со всех сторон, и он уже сто раз пожалел о том, что решил поехать на очередной прием к врачу ранним утром. Он ехал и думал о том, что совсем, казалось бы, недавно, а на самом деле семьдесят лет тому назад, он ездил на автобусе в школу. А потом началась война. Он не любил вспоминать то, что он пережил там, зачем ворошить прошлое. Но каждый год двадцать второго июня он запирался в своей квартире, не отвечал на звонки и никуда не ходил. Он вспоминал тех, кто ушёл с ним добровольцем на фронт и не вернулся. Война была для него и личной трагедией: во время боев под Москвой и Сталинградом погибли его отец и старший брат.

Сейчас это казалось таким далёким, что будто бы и не было совсем этой проклятой войны. Но рана была слишком глубокой, чтобы забыть об этом так быстро.

Был в его жизни один случай, который он тоже не мог забыть и простить себе. Он ехал на автобусе в школу (он тогда учился в третьем классе), был теплый весенний день, он сел на последнее свободное место, отвернувшись от старика, который беспомощно облокотился о поручень у дверей. Он не видел, где сошёл старик, но почему-то весь день потом вспоминал о нём, и острая поздняя боль раскаяния пронзила его душу. «Почему я не уступил ему место?» – этот вопрос терзал его день изо дня. Потом постепенно это постыдное воспоминание ушло на задний план, но время от времени возвращалось как укол совести, как руководство к правильному поведению, к уважению старших и поклону их опыту и седине.

Теперь, когда он сам стал таким же немощным стариком, ему было до слез обидно, если он видел неуважительное отношение к людям пожилого возраста, к ветеранам, которые потом и кровью заслужили победу и право на жизнь и свободу для своих потомков.

Автобус остановился на остановке, пассажиры начали выходить, стоять стало свободнее. Вдруг к нему подошел мальчик лет десяти и сказал: «Садитесь, дедушка, на мое место, я вижу, как Вам тяжело стоять». У старика навернулись слёзы на глаза. Это были одновременно и горькие, и сладкие слёзы. Они горчили потому, что совесть опять напомнила случай семидесятилетней давности, они радовали и согревали сердце потому, что он, глядя на этого мальчика, верил, что не всё потеряно для русского человека.

..Обработали всех. И женщин, и мужчин. Женщины начали покупать-покупать-покупать, мужчины стали воротить нос от тех, кто покупает недостаточно хорошо.

Косметика, шмотки, ногти, волосы, депиляторы, обёртывания, добавки, ванны, спорт. Индустрия красоты.

Для того, чтобы что-то продать, надо создать на это моду. Моду на людей.

Только и всего.

И от этой моды, наконец-то, начали уставать. Только недавно начало приходить отрезвление.

Доходит, наконец-то, что пластмассовая красота не имеет ни вкуса, ни запаха, и вообще хороша только на картинке. Эстетствовать. Руками не трогать.

А ещё люди не хотят видеть рядом всё то, что слишком. Слишком идеальных или слишком ухоженных. С этим тяжело жить. Это утомляет. На это ведутся, но потом устают.

Рафинированная красота начинает раздражать и напрягать, хочется видеть, что рядом такой же человек с изъянами, рядом с которым не чувствуешь себя вечно напряжённым. И по дому должна ходить родная, в меру ухоженная и приятная, только и всего, а не фотошоп из журнала. А то, что у неё прикус не идеальный и прыщ выскочил - ну так и у тебя тоже бывает, сам стесняться не будешь.

Как они жили-то, раньше? Когда и хайлайтеров в помине не было, и Ленинградскую страшно берегли? Как вставало у мужчин в эпоху, когда не было кружевных стрингов, чулок в сетку, и даже подмышки никто не брил?

Бееедные, они, наверное, совсем не хотели своих женщин. Как можно хотеть кого-то со складкой на животе и без мерцающего шиммера на скулах?

А очень запросто у них вставало. И вставало, наверняка, лучше, чем у теперешних, привередливых, с обработанным мозгом, которые пережрали.

Он приходил домой и видел жопу. Коридор маленький, вот входная дверь, а вот дверь ванной, которая открыта потому что душно.

А в ванне стоит эта жестяная фиговина с рёбрами - стиральная доска. И ядрёная баба, нагнувшись раком, на этой доске простынь - хррр-хррр, хррр-хррр.

И ж у неё не с кулачок, замученная спа и фитнессом пооопка, страшно в руки взять, а настоящая такая, большая женская жжопа, засадить и утонуть.

И халат аж рвётся на этой жопе.

И ж все ближе и ближе, хрр-хрр, хррр-хррр. Моя жж, мояяя!

И он видит этот рвущийся халат, и тут же сиськи, мокрые, вспотевшие, под халатом колышутся, туда-сюда, туда-сюда, и волос ко лбу прилип. И пахнет эта баба не нежной полянкой, пять тыщ флакон, а домом, бельём и борщом, инстинктами пахнет.

Это же практически Родина-мать зовёт!

Иди сюда, жжженщина, на мой х, постоим за дело всех пятнадцати союзных республик! Давай делать стране пионеров!

Это и был секс. Нормальный животный секс, мужик и баба.

Он был таким столетиями, когда для того, чтобы возбудить, не нужно было никаких спа-салонов и прочей фигни. Он просто подходил и задирал ей подол.

И уже в этот момент у него стоял, и его не нужно было сначала поднимать, тьфу ты, бл.

А сейчас - это ж не секс. Это церемония из рекламы.

Она пришла из спорт-клуба, приняла ванну с ароматическими маслами, сделала эпиляцию, вытянула волосы, надела бельё, накрасилась, расставила свечи, улеглась и приняла томную позу.

Он видит продукт маркетинга.

Поначалу восхитится: ух ты, как в журнале! Потом инстинкты спросят: ну хорошо, а баба-то, собственно, где?

На самом деле мужика с не замордованными маркетингом инстинктами и не нужно ничем соблазнять.

У него есть х*й, а у тебя есть то, что этому х*ю нужно. И это не хайлайтер.