Eazy3

СНАП


История бультерьера


1

Я увидел его впервые в сумерках.
Рано утром я получил телеграмму от своего школьного товарища Джека:
"Посылаю тебе замечательного щенка. Будь вежлив с ним. Невежливых он не
любит".
У Джека такой характер, что он мог прислать мне адскую машину или
бешеного хорька вместо щенка, поэтому я дожидался посылки с некоторым
любопытством. Когда она прибыла, я увидел, что на ней написано: "Опасно".
Изнутри при малейшем движении доносилось ворчливое повизгиванье. Заглянув
в заделанное решеткой отверстие, я увидел не тигренка, а всего-навсего
маленького белого бультерьера. Он старался укусить меня и все время
сварливо рычал. Рычанье его было мне неприятно. Собаки умеют рычать на два
лада: низким, грудным голосом - это вежливое предупреждение или
исполненный достоинства ответ, и громким, высоким ворчаньем - это
последнее слово перед нападением. Как любитель собак, я думал, что умею
управлять ими. Поэтому, отпустив носильщика, я достал перочинный нож,
молоток, топорик, ящик с инструментами, кочергу и сорвал решетку.
Маленький бесенок грозно рычал при каждом ударе молотка и, как только я
повернул ящик набок, устремился прямо к моим ногам. Если бы только его
лапка не запуталась в проволочной сетке, мне пришлось бы плохо. Я вскочил
на стол, где он не мог меня достать, и попытался урезонить его. Я всегда
был сторонником разговоров с животными. Я утверждаю, что они улавливают
общий смысл нашей речи и наших намерений, хотя бы даже и не понимая слов.
Но этот щенок, по-видимому, считал меня лицемером и презрительно отнесся к
моим заискиваниям. Сперва он уселся под столом, зорко глядя во все
стороны, не появится ли пытающаяся спуститься нога. Я был вполне уверен,
что мог бы привести его к повиновению взглядом, но мне никак не удавалось
взглянуть ему в глаза, и поэтому я оставался на столе. Я человек
хладнокровный. Ведь я представитель фирмы, торгующей железным товаром, а
наш брат вообще славится присутствием духа, уступая разве только господам,
торгующим готовым платьем.
Итак, я достал сигару и закурил, сидя по-турецки на столе, в то время
как маленький деспот дожидался внизу моих ног. Затем я вынул из кармана
телеграмму и перечел ее: "Замечательный щенок. Будь вежлив с ним.
Невежливых он не любит". Думаю, что мое хладнокровие успешно заменило в
этом случае вежливость, ибо полчаса спустя рычанье затихло. По прошествии
часа он уже не бросался на газету, осторожно спущенную со стола для
испытания его чувств. Возможно, что раздражение, вызванное клеткой,
немного улеглось. А когда я зажег третью сигару, он проковылял к камину и
улегся там, впрочем, не забывая меня - на это я не мог пожаловаться. Один
его глаз все время следил за мной. Я же следил обоими глазами не за ним, а
за его коротким хвостиком. Если бы этот хвост хоть единый раз дернулся в
сторону, я почувствовал бы, что победил. Но хвостик оставался неподвижным.
Я достал книжку и продолжал сидеть на столе до тех пор, пока не затекли
ноги и начал гаснуть огонь в камине. К десяти часам стало прохладно, а в
половине одиннадцатого огонь совсем потух. Подарок моего друга встал на
ноги и, позевывая, потягиваясь, отправился ко мне под кровать, где лежал
меховой половик. Легко переступив со стола на буфет и с буфета на камин, я
также достиг постели и, без шума раздевшись, ухитрился улечься, не
встревожив своего повелителя. Не успел я еще заснуть, когда услышал легкое
царапанье и почувствовал, что кто-то ходит по кровати, затем по ногам.
Снап [snap - "хвать", "щелк" (англ.)], по-видимому, нашел, что внизу
слишком холодно.
Он свернулся у меня в ногах очень неудобным для меня образом. Но
напрасно было бы пытаться устроиться поуютнее, потому что, едва я пробовал
двинуться, он вцеплялся в мою ногу с такой яростью, что только толстое
одеяло спасало меня от тяжкого увечья.
Прошел целый час, прежде чем мне удалось так расположить ноги,
передвигая их каждый раз на волосок, что можно было наконец уснуть. В
течение ночи я несколько раз был разбужен гневным рычаньем щенка - быть
может, потому, что осмеливался шевелить ногой без его разрешения, но,
кажется, также и за то, что позволял себе изредка храпеть.
Утром я хотел встать раньше Снапа. Видите ли, я назвал его Снапом...
Полное его имя было Джинджерснап [gingersnap - хрустящий пряник с имбирем
(англ.)]. Некоторым собакам с трудом приискиваешь кличку, другим же не
приходится придумывать клички - они как-то являются сами собой.
Итак, я хотел встать в семь часов. Снап предпочел отложить вставанье до
восьми, поэтому мы встали в восемь. Он разрешил мне затопить камин и
позволил одеться, ни разу не загнав меня на стол. Выходя из комнаты и
собираясь завтракать, я заметил:
- Снап, друг мой, некоторые люди стали бы воспитывать тебя побоями, но
мне кажется, что мой план лучше. Теперешние доктора рекомендуют систему
лечения, которая называется "оставлять без завтрака". Я испробую ее на
тебе.
Было жестоко весь день не давать ему еды, но я выдержал характер. Он
расцарапал всю дверь, и мне потом пришлось заново красить ее, но зато к
вечеру он охотно согласился взять из моих рук немного пищи.
Не прошло и недели, как мы уже были друзьями. Теперь он спал у меня на
кровати, не пытаясь искалечить меня при малейшем движении. Система
лечения, которая называлась "оставлять без завтрака", сделала чудеса, и
через три месяца нас нельзя было разлить водой.
Казалось, чувство страха было ему незнакомо. Когда он встречал
маленькую собачку, он не обращал на нее никакого внимания, но стоило
появиться здоровому псу, как он струной натягивал свой обрубленный хвост и
принимался прохаживаться вокруг него, презрительно шаркая задними ногами и
поглядывая на небо, на землю, вдаль - куда угодно, за исключением самого
незнакомца, отмечая его присутствие только частым рычаньем на высоких
нотах. Если незнакомец не спешил удалиться, начинался бой. После боя
незнакомец в большинстве случаев удалялся с особой готовностью. Случалось
и Снапу быть побитым, но никакой горький опыт не мог вселить в него и
крупицы осторожности.
Однажды, катаясь в извозчичьей карете во время собачьей выставки, Снап
увидел слоноподобного сенбернара на прогулке. Его размеры вызвали восторг
щенка, он стремглав ринулся из окна кареты и сломал себе ногу.
У него не было чувства страха. Он не был похож ни на одну из известных
мне собак. Например, если случалось мальчику швырнуть в него камнем, он
тотчас же пускался бежать, но не от мальчика, а к нему. И если мальчик
снова швырял камень, Снап немедленно разделывался с ним, чем приобрел
всеобщее уважение. Только я и рассыльный нашей конторы умели видеть его
хорошие стороны. Только нас двоих он считал достойными своей дружбы. К
половине лета Карнеджи, Вандербильдт и Астор [три американских
миллиардера], вместе взятые, не могли бы собрать достаточно денег, чтобы
купить у меня моего маленького Снапа.

ВИННИПЕГСКИЙ ВОЛК



1

Первая моя встреча с Виннипегским волком произошла во время большой
метели 1882 года. В середине марта я выехал из Сен-Поля, надеясь в
двадцать четыре часа пересечь прерии и добраться до Виннипега. Но царь
ветров решил иначе и послал на землю свирепую вьюгу. Час за часом валил
снег, упорно, яростно. Никогда в жизни я не видывал такой метели. Весь мир
погрузился в снег - снег, снег, снег, вертящийся, кусающий, жалящий,
порхающий снег. И пыхтящий чудовищный паровоз вынужден был остановиться по
приказу этих воздушных перистых кристаллов непорочной чистоты.
За преградившие нам путь заносы взялось много сильных рук с лопатами, и
час спустя наш паровоз сдвинулся с места, для того лишь, чтобы застрять в
следующем сугробе. Нелегкая была это работа: день за днем, ночь за ночью
мы попеременно то зарывались в сугробы, то вылезали из них, а снег все
продолжал виться и кружить в воздухе.
"Двадцать два часа до Эмерсона", - сказал железнодорожный служащий, но
прошло две недели, прежде чем мы достигли Эмерсона с его тополевыми рощами
- лучшей защитой от заносов. Отсюда поезд пошел быстрым ходом. Тополевые
рощи становились гуще, переходили в большие леса, тянувшиеся на целые
мили, с редкими просветами там и сям.
Приближаясь к восточной окраине Виннипега, мы медленно проехали мимо
небольшой просеки, в пятьдесят шагов ширины, и посреди нее я увидел
картину, потрясшую меня до глубины души.
На полянке стояла большая стая собак, больших и малых, рыжих, белых и
черных. Собаки волновались и робели. Одна маленькая желтая собачонка
лежала на снегу. В стороне рвался и лаял огромный черный пес, держась,
однако, все время под прикрытием толпы. А посередине стоял большой угрюмый
волк.
Волк? Он показался мне львом. Он стоял один-одинешенек - решительный,
спокойный, с ощетинившимся загривком и прочно расставленными ногами - и
поглядывал то туда, то сюда, готовый к атаке по всем направлениям. Изгиб
его губ напоминал презрительную усмешку, хотя это был, вероятно, всего
лишь обычный боевой оскал. Под предводительством волкоподобной собаки,
которой следовало бы стыдиться такого предательства, свора бросилась на
него, должно быть, в двадцатый раз. Но рослый серый зверь метнулся туда,
сюда, хлопнув ужасными челюстями: щелк, щелк, щелк. Волк не визжал, не выл
и не лаял. Между тем в рядах его врагов раздался не один предсмертный
вопль, прежде чем они снова отпрянули от него, оставив его по-прежнему
неподвижным, неукротимым, невредимым и презрительным.
Как бы я хотел теперь, чтобы поезд снова застрял в снегу! Сердце мое
рвалось к серому волку. Мне хотелось бежать к нему на помощь. Но
белоснежная поляна промелькнула мимо, тополевые стволы заслонили ее, и мы
понеслись дальше.
Вот все, что я видел, и, по-видимому, это было очень немного. Но
несколько дней спустя я узнал, что удостоился редкостного зрелища, увидев
при свете дня чудеснейшее существо - не более не менее, как самого
Виннипегского волка.
Странная была у него слава: это был волк, предпочитавший город лесам,
равнодушно проходивший мимо овец, чтобы убивать собак, и неизменно
охотившийся в одиночку.
Рассказывая историю Колдуна, как звали его некоторые, я говорю о
событиях его жизни, словно о чем-то известном местным жителям. Тем не
менее не подлежит сомнению, что многие из горожан и не слыхивали о них.
Так, например, богатый лавочник на главной улице имел о нем лишь самое
смутное представление до того дня, когда произошла последняя сцена у бойни
и большой труп волка был доставлен чучельнику Гайду. Здесь из волка
сделали чучело для Чикагской выставки.


2

Как-то раз скрипач Поль Дерош, красивый повеса, бездельник и охотник,
рыскал с ружьем по лесистым берегам Красной реки. Было это в июне 1880
года. Увидев вылезшего из береговой ямы серого волка, он наудачу выстрелил
и убил его. Послав в разведку собаку, чтобы убедиться, что в логовище не
осталось взрослого волка, он вполз туда сам и, к великому своему удивлению
и радости, нашел там восемь волчат. Девять премий по десяти долларов!
Сколько же это составит? Целое состояние, наверно. Он пустил в ход палку и
с помощью желтого пса перебил всех малышей, кроме одного: существует
поверье, что убийство последнего в выводке приносит несчастье. Итак, Поль
отправился в город со скальпами волчицы и семи волчат и с одним живым
волчонком впридачу.
Содержатель трактира, в собственность которого вскоре перешли все
заработанные доллары, приобрел и волчонка. Звереныш вырос на цепи, что не
помешало ему обзавестись такими челюстями и грудью, с которыми не мог
поспорить ни один из городских псов. Его держали во дворе для забавы
посетителей, и эта забава заключалась преимущественно в травле пленника
собаками. Несколько раз молодой волк был искусан до полусмерти, но каждый
раз побеждал, и с каждым месяцем уменьшалось число собак, желавших
потягаться с ним. Жизнь его была очень тяжела. Единственным отрадным
проблеском была дружба, возникшая между ним и маленьким Джимом, сыном
трактирщика.
Джим был своенравный плутишка, себе на уме. Волк полюбился ему тем, что
однажды загрыз укусившую его собаку. С тех пор он начал кормить и ласкать
его. И волк разрешал ему всякие вольности, которых не позволил бы никому
другому.
Отец Джима не был образцовым родителем. Обыкновенно он баловал сына, но
подчас приходил в ярость и жестоко избивал его из-за пустяков. Ребенок
рано понял, что его бьют не за дело, а потому, что он подвернулся под
сердитую руку. Стоило поэтому укрыться на время в надежном месте, и больше
не о чем было тужить. Однажды, спасаясь бегством от отца, он бросился в
волчью конуру. Бесцеремонно разбуженный серый приятель повернулся к
выходу, оскалил двойной ряд белоснежных зубов и весьма понятно сказал
отцу: "Не смей его трогать".
Трактирщик готов был пристрелить волка, но побоялся убить сына и
предпочел оставить их в покое. А полчаса спустя он уже сам смеялся над
происшествием. Отныне маленький Джим бежал к логовищу волка при малейшей
опасности, и иногда только тогда и догадывались, что он провинился, когда
видели, как он прячется за спину сурового узника.
Трактирщик был скуп, поэтому конторщиком у него служил китаец. Это было
безобидное, робкое существо, с которым скрипач Поль позволял себе не
стесняться. Однажды, застав китайца одного в трактире, Поль, уже
подвыпивший, захотел угоститься в кредит. Но Тунг-Линг, послушный
полученному приказанию хозяина, отказал ему. Поль кинулся к прилавку,
желая отомстить за оскорбление. Китаец мог бы серьезно пострадать, если бы
не подвернулся Джим, ловко подставивший длинную палку под ноги скрипачу.
Скрипач растянулся на полу, потом он поднялся на ноги, клянясь, что
мальчик поплатится за это жизнью. Но Джим воспользовался близостью двери и
мгновенно очутился в волчьей конуре.
Увидев, что у ребенка есть покровитель, Поль схватил длинную палку и,
став, на почтительном расстоянии, принялся избивать волка. Серый зверь
рвался на цепи, отражая бесчисленные удары и хватая палку зубами. Однако
ему приходилось плохо. Вдруг Поль заметил, что Джим, язык которого ни на
миг не переставал работать, возится с ошейником волка и что волк вскоре
очутится на свободе.
Мысль, что он окажется во дворе один на один с разъяренным чудовищем,
заставила содрогнуться храброго Поля.
Тут послышался умильный голос Джима:
- Потерпи немного, волчок, еще чуточку подожди, и ты получишь его на
обед. Держи его, славный волчок!
Этого было достаточно: скрипач бежал, старательно закрывая за собой все
двери.
Дружба между Джимом и его любимцем росла. Чем старше становился волк,
тем яростнее он ненавидел собак и пахнущих водкой людей. Зато его любовь к
Джиму и всем прочим детям росла с каждым днем.
В это время, осенью 1881 года, фермеры сильно жаловались на то, что
волки очень размножились и истребляли стада. Отрава и капканы оказались
бессильными, и понятно, что, когда в виннипегском клубе появился знатный
немецкий путешественник, сообщивший, что у него есть собаки, способные в
короткое время избавить страну от волков, его речи возбудили всеобщее
любопытство. Ведь скотоводы - большие любители охоты, и мысль освободить
округ от волков с помощью своры волкодавов казалась им очень заманчивой.
Немец вскоре привел двух великолепных датских догов; один был белый,
другой - палевый с черными крапинками. Каждый из этих огромных псов весил
около двухсот фунтов. Мускулы у них были как у тигров, и все охотно
поверили словам немца, что одной этой пары достаточно, чтобы одолеть
самого крупного волка. Немец так описывал их обыкновение охотиться:
- Нужно показать им след, и будь он хоть суточный, они тотчас же
побегут искать волка. Их ничем не собьешь. Как бы волк ни прятался и ни
кружил, они живо отыщут его. Чуть только он кинется бежать, палевый пес
хватает его за бедро и подкидывает вот так, - и немец подбросил кверху
ломтик хлеба, - и не успеет он спуститься на землю, как белый вцепится ему
в голову, палевый - в хвост, и он будет разорван пополам.
Все это казалось весьма правдоподобным. Всякому хотелось проверить
собак на деле. Многие из местных жителей считали возможным встретить
волков на Асинибуане, и охотники не замедлили снарядить туда экспедицию.
Но, напрасно проискав волков в течение трех дней, они готовы уже были
отказаться от охоты, когда кто-то вспомнил, что у трактирщика есть цепной
волк, которого можно дешево купить и который, хотя ему только год, вполне
пригоден для испытания собачьих способностей.
Стоимость волка сразу п