Сегодня в моем кресле сидит Энтони Уиллис — молодой парень, который умудряется быть одновременно тощим и толстым, с сальными немытыми волосами. Мелькает мысль, что, пожалуй, после его ухода кресло стоит отдать в чистку. Он здесь впервые, и он еще молод, зелен и глуп. Надеюсь, когда он покинет мое кресло, он будет знать больше и, может быть — только может быть, — хоть немного поймет.
— Так сколько твоему ребенку?
— А, э-э, два месяца. — Интересно. Большинство молодых родителей считают возраст новорожденного в неделях и днях. Логично, когда каждая неделя — новый рубеж. И большинству не нужно ни секунды, чтобы сообразить, сколько ребенок пробыл в их жизни, если он появился в ней совсем недавно.
— Да. Ей 21. — Ничего себе. Это самое главное, что он может о ней сказать? Ее возраст? Не сколько они женаты, даже не ее имя? Если подумать, он и имени ребенка не назвал. И даже не сказал, мальчик это или девочка. Я, разумеется, и так знаю, что девочка, потому что прочитал его досье еще до того, как он вошел.
— Как они? — Теперь он ерзает в кресле. Интересно.
— Э-э, хорошо. Вполне нормально. — Вполне нормально? Как красочно. И ведь отвел взгляд, чтобы это сказать. Врать этот парень совершенно не умеет. Слава богу. Расколоть его будет проще простого.
— Да, но мы ведь здесь не для того, чтобы говорить о них, верно? — Он снова переводит взгляд на меня и выпрямляется, осознав, что светская беседа окончена и пора переходить к делу. — Мы здесь, чтобы поговорить о тебе. Так как у тебя с ними?
— Э-э… — Похоже, я застал его врасплох. Ему неуютно. Он даже раскидывает руки и закладывает ладони за голову — бессознательная попытка занять побольше места. Как правило, у человеческих особей мужского пола это означает, что они либо чувствуют угрозу, либо пытаются произвести впечатление на того, кто им нравится. Что-то подсказывает мне, что второе тут ни при чем. После нескольких секунд мучительной тишины я решаю ему помочь.
— Давай начнем с жены. Ты бы сказал, что у вас с ней хорошие отношения? — Я подаюсь вперед, сдвинув брови и сцепив руки на столе. Похоже, чем больше внимания я ему уделяю, тем более неловко ему становится. Это просто упоительно.
— Ну да… ну… нормально. — Боже, он совсем не хочет говорить. Ничего страшного, мне попадались и похуже. Через эту комнату и мое кресло прошло немало плохишей. Пока что я раскалывал всех.
— Вы когда-нибудь ссоритесь? Или спорите? — Вот он и попался. Люди на грани развода или убийства чаще всего говорят мне, что брак у них «нормальный». Думаю, людям очень трудно признаваться в таком посторонним. В конце концов, нас приучили в трудные времена лепить пластырь на пулевое отверстие, а на лицо — улыбку. Особенно когда в браке разлад.
— Ну, да, бывает. Ссоримся.
— Из-за чего вы ссоритесь?
— Ну… — Он опять отводит взгляд. Думаю, на этот раз он пытается скрыть чувства в глазах. Упаси господь мужчину проявить хоть какие-то эмоции. Он выдавливает крошечный смешок, который, судя по виду, дался ему с большим трудом. — Да из-за всего, в общем-то.
— Из-за всего? Это не похоже на «нормально». Это звучит паршиво.
— Ага, паршиво. Бывает, на самом деле. С тех пор как она забеременела. — Он все еще не смотрит на меня. Более того, он так старательно избегает моего взгляда, что почти полностью отвернулся. Картина с растением на стене, должно быть, невероятно увлекательна: многие из тех, кто сидел в этом кресле, подолгу на нее пялились. Забавно, я-то всегда считал, что это просто дурацкая картина с растением.
— Что изменилось между вами с тех пор, как она забеременела?
— Ссор стало больше. Гораздо больше. — Теперь он дошел до того, что уже не раскидывается, а, наоборот, старается занимать меньше места. Он вцепился себе в бедра и сидит прямо.
— Из-за чего вы ссоритесь? Постарайся конкретнее. — Теперь он водит ладонями вверх-вниз по бедрам — господи, он вообще может не ерзать?
— Да так, всякое, типа, я даже не знаю. Вечно что-нибудь. Каждый раз, как вхожу в дверь, что-то не так, типа, я что-то сделал не так. Я просто ничего не могу сделать как надо.
— Ты помогаешь с ребенком?
— Чувак, я стараюсь, — так теперь он называет меня чуваком? Похоже, стены уже рушатся. — Но это типа, а что мне делать-то? Я же не смогу сделать так, чтобы оно перестало орать. — О, интересно, очень интересно. Так теперь ребенок у нас «оно»? — И она кормит грудью, так что тут я ничем не помогу. И она никогда не хочет просто дать ему поорать. Она думает, что наша работа — вскакивать каждый раз, как оно пикнет, и выяснять, что не так. А я такой: она же так избалуется? — Чем сильнее он расстраивается, тем обрывочнее и путанее становятся его фразы. Но один шаг вперед у нас есть. Он назвал свою маленькую дочь «она», а не «оно».
— Значит, можно сказать, что у вас с женой разные взгляды на воспитание?
— О да. — Теперь он смотрит мне в глаза и яростно кивает. — Иногда я психую и такой: «Ну и что? Пусть этот чертов ребенок немного поорет!» — а она просто слетает с катушек!
— О да, — теперь он копирует мое поведение: подается вперед и жестикулирует. Внезапно я его лучший друг. — Говорит, что я плохой отец. Говорит, что ненавидит меня. Терпеть не могу, когда она так говорит.
— Потому что ты ее любишь?
— Потому что меня это, блядь, бесит! — Он почти взрывается, но я видал и похуже, так что не реагирую.
— Потому что ты ее любишь?
— Ну да, наверное, — бормочет он.
— Конечно люблю! В смысле, она меня бесит до охренения. Но она все равно мой ребенок. Просто не думаю, что с ней надо носиться, как с английской королевой, знаешь? — О да, знаю. Я все о тебе знаю, Энтони Уиллис, и прекрасно знаю, что ты чувствуешь к жене и дочери.
— Жена обзывает тебя или унижает, когда вы ссоритесь?
— Ага. Ленивый ублюдок. Жирная задница. Тупой придурок. Нахлебник. Типа, она думает, что это я виноват, что не могу найти работу в этой сраной экономике. Я, видите ли, недостаточно стараюсь.
— Сколько ты уже без работы, Энтони? — Я знаю ответ, но все равно спрашиваю, просто чтобы посмотреть, как он будет извиваться.
— Ну, типа, давненько. Может, несколько месяцев? — Он вдруг перестает на меня смотреть и откидывается на спинку, будто думает, что, если отодвинуться достаточно далеко, вопрос его не достанет. Или, может, что я его не услышу. Но мне и не нужно его слышать, потому что я знаю, почему он на самом деле сидит в моем кресле.
— Нет, конечно. Она же не может работать из-за ребенка, так? Уволилась, типа, за пару месяцев до того, как ребенок родился. Ну не херня ли? Она целыми днями лежит, задрав ноги, а все носятся вокруг нее, будто она младенца Иисуса родила, а потом все орут на меня, чтобы я шел работать. Как будто это так просто.
— Если никто из вас не работает, на что вы живете? — Разумеется, и это я знаю. Но очень важно, чтобы он произнес все это вслух. Только так я смогу подвести его к правде.
— Ее родители, знаешь? У них вроде есть немного денег. Мы спим в гостевой спальне. Иногда. Иногда я сплю на диване, потому что не хочу, блядь, со всем этим возиться. Иногда просто хочется проспать всю ночь, чтобы этот ребенок меня не будил, знаешь? — Да, Энтони, знаю. Слишком хорошо знаю. — Она настаивает, чтобы ребенок спал в кровати. Не понимаю, почему нельзя просто поставить кроватку в ванную или в гостиную и дать ребенку немного поорать. Хоть бы даже несколько часов, если так мы сможем поспать, знаешь? Но нет. Нет, нет, нет, нет, нет. Мне иногда нужно проспать всю ночь, знаешь?
— А твоя жена? Ей удается хоть иногда проспать всю ночь?
— А ей-то зачем? Чем она весь день занята? Вечно то спит, то смотрит телевизор, то просто прилипла к этому ребенку. А потом еще жалуется, что я должен мыть посуду и готовить ужин. Хотя я, между прочим, каждый день часами сижу в интернете и ищу работу. Но стоит мне сделать перерыв — можешь не сомневаться, она тут же придет и начнет на меня орать. — Забавно: пару минут назад он и предложения целиком не мог мне сказать, а теперь извергает целые абзацы. Ему больше не неуютно. Хотя он все еще ерзает. Глаз с меня не сводит, но руки так и бегают по всему телу, будто он весь в муравьях. Нечистая совесть, Энтони?
— Жить с родителями жены, наверное, тоже тяжело. — Я пытаюсь надавить на все болевые точки. Насколько сильно я смогу его завести? И в чем смогу заставить признаться?
— Чувак, ты даже не представляешь. — Представляю, Энтони, я все об этом знаю, но хочу, чтобы ты рассказал сам. — Ее папаша? Этот мужик меня, блядь, ненавидит. Прям на дух не переносит. Постоянно твердит ей, чтобы она от меня ушла, и очень хочет вышвырнуть меня из дома. Или убить, наверное. А мамаша ее — просто сука. Самая настоящая сука. Не любит, когда матерятся. Не любит, когда пьют. Или курят. Вообще ничего не любит, кроме своей внученьки. Носится с этим ребенком, как с даром божьим. А со мной? С мужиком, который этого ребенка сделал? Обращается как с дерьмом. Вот и пойми их.
— Ты ссоришься с ее родителями?
— И да, и нет. Типа, в лицо они мне ничего не скажут. Они говорят это ей. А потом мы из-за этого ссоримся.
— Ты злишься? — Мой голос теперь такой тихий, что это почти шепот. Я подаюсь вперед, готовясь к прыжку.
— Ну, иногда, — его голос тоже становится тише, — я просто, типа, я просто… слышу этого ребенка. Как этот чертов ребенок орет. И, богом клянусь, мне хочется ее убить. — Теперь он держит руки перед собой, сжав пальцы. Сухожилия на руках выпирают, и под его прозрачно-бледной кожей отчетливо видны вены.
— И что ты делаешь, когда злишься? — Он уже у меня в руках. Он ответит на любой мой вопрос, но мне все же хочется, чтобы он пришел к осознанию сам. К тому же я еще не наигрался с ним.
— Я… я швыряю вещи. Ломаю вещи. Ее мамаша не любит, когда я напиваюсь, так что иногда, когда их нет дома, я просто швыряю пустые бутылки и разбиваю их. Хлопаю дверями, бью стены кулаками, пинаю стены. Один раз пробил кулаком дыру в двери нашей спальни. Я не могу с собой справиться. Это реально тяжело, знаешь? Быть мужиком, когда с тобой обращаются как с мелким пацаном. Я просто хочу хоть немного, блядь, свободы.
— Как реагирует жена? Когда на тебя находит ярость?
— Ну, знаешь, пугается там и все такое. Будто реально думает, что я ей что-то сделаю. Вся трясется. Однажды сказала, что если я ее хоть пальцем трону, ее папаша меня пристрелит. Чувак, да сейчас-то? Пусть этот жирный старый хрен валяет, стреляет! Это было бы, блядь, благословение.
— А малышка? Ты когда-нибудь делал ей больно?
— Господи, нет, конечно! Орал на нее, было дело. Говорил ей заткнуться. Но все родители срываются. Вообще-то это считается нормальным — иногда срываться. Но со мной обращаются, будто я чудовище какое-то. Иногда, когда она так, блядь, громко орет, я как будто больше не могу терпеть, и мне надо что-нибудь ударить.
— Например, стену? Или дверь?
— Ага, типа того! Знаешь?
— А как насчет лампы? Ты иногда разбиваешь лампы?
— Иногда, ага. Просто хочется, блядь, поспать. И секса. Это реально тяжело признать, особенно мужику. Но, знаешь, мы ведь не трахались еще с тех пор, как она была беременна? Она не понимает, потому что для нее это не так важно. Она ни одной-единственной секунды не думает о том, каково мне! Особенно учитывая, что подрочить я могу от силы раз в день, потому что у нас вообще никакого личного пространства. Приходится прятаться в ванной, как будто я опять пацан. Это унизительно. — К этому моменту во мне закипает почти ярость. Но я давно научился очень хорошо ее прятать. Лицо остается практически бесстрастным, хотя внутри я напрягаюсь перед решающим броском.
— Вспомни, когда вы с женой ссорились в последний раз. Из-за чего?
— Сначала из-за того, что я хотел, чтобы она реально показала, что любит меня, знаешь? Типа, положила ребенка хоть на две гребаные секунды и обратила внимание на меня, хоть раз. О, ей это не понравилось. Конечно, ей это не понравилось. Как я смею намекать, что я человек со своими потребностями, да?
— Под потребностями ты имеешь в виду секс?
— Не совсем. Я просто телесный человек, знаешь? Языки любви и вся эта хрень? Ну вот, у меня — прикосновения. Мне нравится, когда меня трогают. Знаешь, первой поцеловать или типа того хоть иногда? Дойдет до секса — значит, дойдет, но не обязательно. Но она могла бы хотя бы попытаться. Она вечно ныла, что если попробует, будет больно, но, типа, откуда, нахрен, ей знать, будет ли больно на этот раз, если она даже не попробует? — Стоит этого парня разговорить — и он может болтать бесконечно. Захоти я — он прямо сейчас выложил бы мне всю историю своей жизни. Но мне это не нужно. Мне нужно только одно, и я все ближе и ближе.
— Если честно, плохо помню. — Теперь он ведет себя так, будто мы с ним старые приятели. Откидывается в кресле и потягивается. Похоже, поливая жену грязью, он набирается уверенности. Такие, как он, обожают поливать грязью. А когда им попадается кто-то, кто будет сидеть и слушать это и не надерет им задницу, они в полном восторге. Самое трудное в моей работе — делать вид, что такие мужчины не вызывают у меня отвращения.
— Ты ушел из дома, так? Ты был очень зол?
— Чувак, «зол» — это слабо сказано. Я был в бешенстве. Кажется, да, ушел. Может, пошел в бар или типа того? Наверное, нажрался в хлам, потому что ничего не помню.
— Не можешь или не хочешь? — Мне приходится говорить медленно, выговаривая каждый слог, чтобы не сорваться на крик.
— Давай я тебе помогу. Ты не пошел в бар. Ты пошел на заправку. Купил много пива. Выпил много пива. Совсем один, на парковке у заправки. А что было потом?
— Э-э, я пошел домой? — Его бедный тупой мозг работает на пределе. Думаю, он впервые начинает задаваться вопросом, где находится. И, может быть, кто я, черт возьми, такой. Но на это нет времени, да и он все равно пока не поймет. Надо удержать его в колее. Мы приближаемся к переломному моменту.
— Да, ты пошел домой, а теперь сосредоточься и вспоминай. — Я так сильно перегибаюсь через стол, что практически на нем лежу. Мой взгляд так вцепился в его, что он не смеет отвести глаза. Нельзя дать ему отвлечься.
— Ее родителей все еще не было. Я этому очень обрадовался. Все думал, как мне повезло. А потом я реально разозлился.
— Ну, потому что эта гребаная дверь была заперта, а ключа у меня не было. И я колотил в дверь и орал, а она не шла открывать. Она нарочно не пускала меня в мой собственный дом. — Это не твой дом, Энтони, но сейчас это неважно. Дело движется.
— О, легко. — Он опускает взгляд на свою окровавленную правую руку. — Разбил стекло в двери, просунул руку и отпер. Это было реально просто. И я был такой пьяный, что даже особо не больно было.
— А жена — она была внутри?
— Да, вроде… — Он все еще смотрел на свою руку, будто никак не мог понять. Я пока не могу позволить ему сложить головоломку. Он должен собрать кусочки по порядку.
— Энтони! Жена — что она делала? Что она сделала, когда увидела тебя?
— Она начала, блядь, орать. Громко. Чтобы я, нахрен, к ней не подходил. А, ну да, а потом она мне говорит, прикинь? Ее родители в полиции! Они хотят меня посадить! Из-за одного малюсенького удара, типа, даже не в полсилы!
— Я сказал, что если я сяду в тюрьму, то она отправится в больницу. И она, блядь, бежит, как мелкая сучка, в комнату своих родителей и запирается. Я слышу эту тупую суку через дверь. Она говорит по телефону: «О боже, он меня убьет, помогите, о боже». Я злой, начинаю пинать дверь. Я правда только напугать ее хочу, но тут дверь ломается. И не успеваю опомниться, как мне в лицо смотрит ствол. Она наставила на меня ствол, но у нее хватает наглости вызывать на меня копов? Хотя мне даже страшно не было. В смысле, я знал, что она не выстрелит, знаешь? Не может у нее быть столько смелости. Так что я просто иду вперед. А она пятится. И ревет. И говорит: «Не заставляй меня стрелять». И знаешь, что я сделал? Подошел прямо к ней, забрал ствол и приставил его себе к груди. И просто сказал: «Если собираешься стрелять — стреляй, блядь». И знаешь, что она сделала? Швырнула эту хрень на пол. И потом просто ревет и говорит: «Пожалуйста, не делай мне больно». Эта сука собиралась меня пристрелить! Можешь себе представить? — Он уже не балансирует на грани между слезами и смехом — он скачет через нее, как в классиках.
— Но она в тебя не выстрелила. Не смогла. — Игра окончена. Энтони Уиллис покинет мое кресло и заберет с собой свои грязные сальные волосы. Лучше он отсюда не выйдет — для него уже слишком поздно. Но, может быть, я смогу раз и навсегда избавить мир от его смрада. Может быть, я смогу как следует закончить работу, которую он оставил недоделанной.
— Нет, не смогла. Слишком милая была. Слишком добрая. Слишком сюсюкалась. Слишком трусливая. Черт, не знаю. Но она совершила, блядь, ошибку. Я увидел яркие огни. Ага, она вызвала на меня гребаных копов. Отказывала мне в сексе, будто я, блядь, недостоин, не пускала меня в мой собственный дом, наставила на меня ствол, а потом вызвала копов. И кому, конечно, копы поверят? Уж точно не мне. Они всегда на стороне бабы. Всегда. Наверное, потому что думают, что она им даст, знаешь? — Нет, Энтони, ни хрена я не знаю. — Как говорится, сегодня плачется в жилетку, а завтра скачет на члене.
— Что ты сделал со своей женой, Энтони?
— Ну, я подумал: а знаешь что? Может, показать ей, каково это, когда тебе в лицо тычут стволом. Так что я поднял его с пола и навел на нее. А потом… не знаю, я был такой пьяный.
— Нет, ты помнишь. Ты точно помнишь, что сделал.
— Помню, она закричала или вроде того, копы колотили в дверь. Меня это напугало.
— Скажи, что ты сделал! Скажи! — До меня доходит, что я уже не сижу, и я не могу успокоиться настолько, чтобы сесть обратно. Я его сломаю. Он смотрит на меня полными слез глазами — выглядит он при этом жалко и уродливо.
— Нет, Энтони, страшно было ей.
— Кажется, там был какой-то несчастный случай, типа, она упала… — Его жилистые окровавленные руки теперь на лице. Они оттягивают кожу вниз, и глаза у него становятся обвисшими и нечеловеческими.
— Никакого несчастного случая. Что ты сделал?
— Кажется, я… кажется, я… — Теперь он раскачивается. Правда яростно с ним борется. Она рвется наружу, на свободу, и, думаю, совсем скоро она его одолеет. — Кажется, я ее застрелил…
— Кого застрелил? Кем она была? — Теперь я пересекаю комнату и встаю над ним. Мне хочется его ударить, но я знаю, что это бессмысленно. Поэтому я сражаюсь с ним единственным известным мне способом.
— Нет, Энтони, ее имя. Как ее звали?
— О боже, что происходит? Где я? Кто эти люди? — Он пытается подняться с моего кресла и обнаруживает, что связан, но не цепями. — Почему я не могу уйти? Почему не могу встать?
— Это мой последний вопрос, Энтони. Просто ответь на него, и я отвечу на твои. Я расскажу тебе все. Как ее звали? — Он подтягивает колени и прячет в них лицо, как уставший ребенок.
— Ты должен сказать, иначе никогда не выйдешь из этой комнаты. Никогда не встанешь с этого кресла.
— Пожалуйста, не заставляй меня… пожалуйста… — Теперь он рыдает в открытую, и мне невольно вспоминается, что он чувствовал к своей рыдающей, умоляющей жене.
— Ты не сможешь уйти, пока не скажешь. Другого пути нет. — Это самый трудный отрезок, но я знаю, что уже победил. Нужно только продолжать давить, он так близок к тому, чтобы сломаться. Его вой прекращается, и на несколько секунд он затихает. Он несколько раз глубоко вздыхает, и я даю ему эту передышку. Когда он поднимает на меня налитые кровью глаза, я понимаю, что подталкивать его больше не нужно. Правда пузырями поднимается на поверхность. Тишина густая, тяжелая, удушающая, и я знаю, что от этого облегчение, когда она прервется, будет только сильнее.
— Присцилла. Мою жену зовут Присцилла. — Слова выходят плоскими, лишенными чувств. Интересно, так же ли он выглядел, когда спускал курок.
— Ее звали Присцилла, — поправляю я. Поднявшись, я отхожу и снова сажусь в свое кресло по другую сторону стола. Пора ответить на кое-какие вопросы. — Тебя зовут Энтони Уиллис. Ты умер в 23 года. Это дом, в котором ты 10 лет назад убил Присциллу и себя. Это люди, которые живут здесь теперь. Ты их видишь, но они тебя не видят. И не слышат. У них есть для тебя послание.
Молодая пара на другом конце комнаты смотрит широко раскрытыми глазами. Я знаю, что они не видят и не слышат его. Но мурашки на их руках и паника на лицах говорят мне, что они его чувствуют. Девушка так сильно сжимает руку парня, что я вижу на его коже бледные следы пальцев. Энтони сидит в кресле и наконец выглядит тем, кто он есть: мертвецом. Глаза пустые и отрешенные, рот слегка приоткрыт.
— Они хотят, чтобы ты знал: теперь это их дом, и тебе здесь не рады. Тебе здесь никогда не были рады. Пора перестать бить их лампы, пробивать ногами дыры в их стенах и терроризировать их детей. Вот зачем я здесь. Чтобы передать тебе это послание и проследить за его исполнением. — Несколько секунд он не отвечает, но я готов подождать. Я давно усвоил, что смерть очень трудно принять, даже тем, кто ее заслужил. Меня не удивляет, когда он наконец начинает бороться со своими невидимыми путами. Он изо всех сил пытается хотя бы встать, но я знаю, что его цепи не разорвать. Люди куда сильнее него сражались с ними и проигрывали. Силу цепям придают его личные вещи. Его некролог, фотография, где он со своей покойной женой на школьном выпускном, и фотография его покойной жены с их маленькой дочкой. Пара, которой теперь принадлежит дом, пугается все сильнее, пока он бьется. Должно быть, от всей этой затрачиваемой энергии его присутствие стало сильнее. Если он продолжит в том же духе, они, возможно, смогут увидеть его во плоти.
— Нет! Это мой дом! Ты у меня его не отнимешь! Ты не заставишь меня уйти! — Теперь он бьется в полную силу, и это, надо признать, сильнее, чем я думал при первой встрече.
— Нет, Энтони, ты уйдешь. — Я достаю из кармана зажигалку, щелкаю ею, и появляется маленький огонек. Увидев его, Энтони, кажется, бледнеет еще сильнее. — Когда я сожгу эти вещи, ты освободишься от этого мира и отправишься туда, куда тебе суждено отправиться.
— Подожди! — Голос у него высокий, панический. — Куда я отправлюсь?
— Это тебе предстоит выяснить, Энтони. Я пока жив, так что не знаю. — Я подношу огонек к фотографиям перед собой, но он снова вскрикивает, и я позволяю ему сказать последние слова.
— Я попаду в ад? — тихо спрашивает он и умоляюще смотрит на меня.
— Не знаю, Энтони. Может, пришлешь мне открытку? — Я поджигаю фотографии. Я знаю, что пара в комнате слышит крик, потому что оба вздрагивают и бледнеют еще на тон. Девушка даже кричит в голос и дергается, будто вот-вот бросится к двери. К моему удивлению, им хватает смелости остаться. Помню, я и сам был в ужасе, когда впервые услышал предсмертные вопли не желающего уходить духа, которого насильно вырывают из этого мира. Но теперь я нахожу в этом некоторое удовольствие. Миру всегда не помешает поменьше Энтони Уиллисов. Конечно, именно самые ужасные люди, похоже, цепляются за жизнь сильнее всех. Может, потому что до смерти боятся того, что ждет их на той стороне, а может, потому что просто хотят причинить как можно больше боли. Так или иначе, знать это — не моя работа. Моя работа — избавляться от них. Не я выбрал эту работу — ее выбрали для меня.
Последние остатки Энтони Уиллиса покидают этот мир длинными завитками дыма, которые продолжают как-то не по-земному искрить. Молодая пара обнимает друг друга, пряча лица от жуткого зрелища, к которому я давно привык. В конце концов дым начинает рассеиваться, но в мутном воздухе комнаты все еще висит тяжелый запах серы. Да, кресло определенно придется отдать в чистку.
Следующие несколько мгновений стоит тишина, если не считать призрачных отголосков ухода Энтони. Наконец пара поворачивается ко мне. Лицо у девушки в дорожках слез, она вся дрожит; парень делает шаг вперед и обращается ко мне, не выпуская ее руки.
— Оно… оно ушло? — спрашивает он шепотом, едва громче дыхания.
— Да, он ушел. И больше не вернется. Хотя на вашем месте я бы все же присматривался, не будет ли других происшествий. Такое бывает нечасто, но это была травматическая смерть, в которой участвовал не один человек, так что я бы на всякий случай приглядывал и за женой.
— За женой? Той, которую он убил? — Его вопрос напоминает мне, что они слышали только мою часть разговора.
— Да. Маловероятно, что она все еще здесь, а даже если и так, не думаю, что она доставит вам какие-то неприятности. Но если возникнут проблемы, не стесняйтесь обращаться снова.
— Хорошо, спасибо. А, э-э, оплата? — неуверенно спрашивает он. Я никогда не прошу оплату вперед, потому что, по моему опыту, любой медиум, который просит деньги вперед, — мошенник.
— Мой помощник свяжется с вами по этому поводу. Вам есть где переночевать? Возможно, и завтра тоже?
— У моей мамы, дети сейчас там. А что? Еще не… безопасно? — Ему явно очень неловко говорить об этом. Им всегда неловко. Я замечаю, что многие люди, столкнувшись со сверхъестественным лицом к лицу, предпочитают замести это под ковер и стереть из памяти. Честно говоря, не могу их винить. Это не та тема, которую можно между делом поднять на корпоративном пикнике. А пересказ этой истории ночью у костра, кажется, только превращает все в шутку.
— Его присутствия больше нет, но остались дымка и дурной запах, которые, скорее всего, продержатся как минимум до завтрашнего вечера. Возможно, даже до следующего утра. Некоторым этот запах кажется невыносимым, а у кого-то от него даже бывают побочные эффекты. Ничего слишком серьезного: головные боли, тошнота, головокружение, перепады настроения. Безопаснее будет следующие две ночи провести где-то еще.
— По-моему, отличная идея. Я прямо сейчас позвоню твоей маме. — Девушке, похоже, не терпится уйти отсюда и вернуться, когда воспоминания будут не такими свежими и их будет легче превратить во что-то осязаемое. Она быстро выходит из комнаты, и, как только открывается дверь, давление в темной затхлой комнате ослабевает.
— Я не знаю, что сказать. Я вообще ничего не понимаю. Но слава богу, что есть такие люди, как вы. Что бы случилось, если бы мы вам не позвонили? То есть могло бы стать хуже?
— Что ж, если бы вы слишком долго ждали, я бы уже не смог помочь. Мне жаль, что вашу семью постигло такое несчастье, и надеюсь, вы сможете быстро оставить это позади. Детям, конечно, может понадобиться немного времени. Почему-то чем они младше, тем лучше, похоже, это запоминают.
— Особенно малышка. Скорее всего, она будет помнить это долгие-долгие годы, когда вы давно все забудете. Простите, не хочу показаться грубым, но мне нужно успеть на самолет, так что надолго задержаться не могу.
— Нет-нет, конечно. Идите. Еще раз спасибо. — Меня провожают до двери, и я чувствую знакомый прилив свежего воздуха, солнечного света и жизни вообще.
Оригинал: Anthony Willis, daizydreamer
Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале
☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу
