Из тумана вынырнул Костя. Выглядел он взъерошенным, но довольным, в глазах плясал азартный огонек, а воротник бушлата был мокрым от ледяной мороси.
— Товарищ ефрейтор, за время патрулирования происществий не случилось, подозрительных лиц и предметов не обнаружено, патрульный первой смены рядовой Рябин.
— Вольно, — спокойно отозвался Андрей, забрал у Кости рацию и тут же протянул её онемевшей ладони Коли.
— Давай, Коль, внимательно и бдительно как говорится.
Костя тем временем сунул руки в карманы бушлата и оживленно застрекотал, переступая с ноги на ногу:
— Слушай, Андрюх, там на третьем секторе фонарь коротит как ненормальный, мигает каждые пять секунд! Я уж думал, сейчас из тумана реально кто-то вылезет, всматривался и нихуя, тишина. Жаль конечно, а атмосфера прям как в ужастике!
— Атмосферник, бля, — Андрей с лёгким вздохом поправил воротник Костиного бушлата. — Давай без историй. Бери колун и во двор. Коля там у пня полчурбака бросил и побежал. Надо дров заготовить и подход к курилке вычистить, пока совсем всё не заледенело. Поработай, пока кровь горячая.
— Есть так точно дрова колоть, — с лёгким смешком отозвался Костя, забрал топор у настила и шагнул в сторону дровника.
Проводив Костю взглядом, Андрей зашёл внутрь патрульки. Тяжёлая дверь за спиной хлопнула, отсекая ночной холод. Он прошёл в тамбур и вошел в дежурку, где в полумраке за столом сидел Ковалёв. Сержант подпёр тяжёлую голову кулаком, неподвижно уставившись на серые квадраты мониторов. Чай в его гранёной кружке давно остыл, покрывшись тонкой маслянистой плёнкой.
Андрей присел на край стола, разглядывая бледного Колю, только что ушедшего в туман, и перевёл взгляд на сержанта.
— Сёма с поста вернулся сам не свой, Коля во двор выскочил будто его там черти драли... — тихо проговорил Андрей. — Парней реально штормит, товарищ сержант. Трясутся от каждого скрежета.
Ковалёв даже не повернулся. Он продолжал смотреть на шестой квадрат монитора, где тускло мерцала слепая зона между бетонным забором и угловым ангаром.
— А ты предлагаешь с ними сюсюкаться? — хрипло, отрывисто проговорил сержант. — Панику разводить? Если я сейчас вместе с ними начну от каждого вздоха в тумане под стол забиваться, этот наряд до утра не дотянет. У них год службы впереди, Андрей. Если они в первую же ночь голову потеряют, их отсюда только в дурку вывезут.
Он выдержал паузу, достал из кармана бушлата пачку сигарет, но подкуривать не стал, просто покрутил фильтр между сухими, потрескавшимися пальцами.
— Ты думаешь, я не помню, как сам тут первый год сидел? — Ковалёв наконец перевёл взгляд на Андрея. Глаза сержанта в полумраке дежурки казались совсем запавшими, отравленными бессонницей. — Думаешь, я не знаю, почему на третьем секторе фонари каждые выходные «от сырости» коротит? Или почему электрик из части сюда третий месяц доехать «не может»?
Андрей чуть подался вперёд, опустив голос:
— Товарищ сержант... вы о чём?
Ковалёв взял со стола остывшую гранёную кружку, сделал маленький глоток тёмного, как деготь, чая и поморщился, маслянистая плёнка на поверхности пошла мелкой зыбью. Стукнув кружкой о столешницу, он подпёр тяжёлую голову кулаком и въелся взглядом в мерцающий экран монитора, где в слепой зоне снова шевельнулась серая муть тумана.
— Запоминай, Андрюха. Внуши себе эти вещи раз и навсегда.
Он взял из коробка спичку и принялся медленно, с хрустом ломать её на мелкие частички:
— Слышишь в сумерках у складов, как арматура зазвенела, хоть ветра нет вовсе? Шаг не ускорять, ебальник не открывать. Молча идёшь дальше. Побежишь или заговоришь, железо загремит прямо у тебя за спиной.
Ковалёв бросил деревянные щепки на журнал дежурств, не сводя глаз с экрана:
— На третьем секторе кто-то скребётся в рабицу, зовёт по имени или детским голосом просит подойти? Не вздумай останавливаться и башку поворачивать. Дошагал до углового бронеколпака, зажал зелёную кнопку, ровным тоном доложил в эфир, и попёр дальше. Оно жрёт твой страх и суету.
Сержант тяжело вздохнул и чуть подался вперёд, понизив голос:
— Увидишь на кирпиче свежие, глубокие царапины, которых на прошлых кругах не было то руками не трогай, проходи мимо. Полезешь рассматривать крошка прямо на плечи посыплется, а шаги за спиной станут вдвое быстрее. Во дворе у дровника услышишь тяжёлое дыхание за бетоном - молчи. Никакого мата, никаких угроз. Покажешь ему агрессию или дашь понять, что слышишь, плита перестанет быть для него преградой.
Он замолчал, достал новую спичку из коробка и стал крутить её между сухими, потрескавшимися пальцами.
— А если рация на поясе вдруг зашипит и выдаст твой же собственный голос... с задержкой в пару секунд повторяющий твои шаги... немедленно сдёргивай аккумулятор. Не давай эфиру закольцеваться. Если услышишь в динамике, как твой голос отдаёт следующую команду дежурного до того, как ты её затребуешь... — Ковалёв тяжело взглянул на Андрея. — С этого круга ты уже не вернёшься.
Сержант сделал короткую паузу, отодвинул кружку на край стола и тише добавил:
— Фонарь на третьем замрёт или потухнет то карманный фонарик не включай. Иди вслепую, держись пальцами за кирпич. Вспышка в темноте выхватит то, что тебе видеть не надо. А если увидишь, оно поймёт, что обнаружено. И вещи... В бытовке или сушилке ничего вывернутым наизнанку не оставляй. Периметр изнанку не терпит. Бушлат просохнет, но надев его, ты с маршрута прежним уже не придёшь.
Ковалёв с треском переломил спичку пополам и медленно опустил руки на стол.
— Запомни: пока патрульный идет ровным шагом, держит таймер и верит, что за забором просто «ветер и накрутка», объект остаётся в безопасности. Как только он начинает орать, бежать или верить в чертовщину, периметр ломается.
— А почему молчим-то? — тихо, с надрывом спросил Андрей, подавшись вперёд. Деревянный стул под ним жалобно скрипнул. — Почему пацанам прямо не сказать? Написать эти чертовы правила на фанерке, повесить в общей комнате! Чтобы Сёма не ждал у рабицы, а Коля не орал на забор! Мы же их вслепую туда выталкиваем!
Ковалёв тяжело взглянул на него, и в этом взгляде застыла сухая, отравленная годами горечь. Он медленно сгреб ладонью обломки спичек со стола и сжал их в кулаке.
— Повесить на фанерке? — он ухмыльнулся, но улыбка вышла кривой и мертвой. — И что дальше, Андрюх? Сказать им: «Пацаны, вы охраняете не просто ржавые ангары с тушёнкой, а границу с дрянью, у которой даже имени нет»?
Ковалёв нагнулся ещё ближе, так что Андрей ощутил сухой запах застоявшейся дежурочной духоты и остывшего чая.
— В том-то и ловушка, Андрей. Это место питается знанием. Как только человек узнаёт, что правила не армейский бред, а защита от настоящей чертовщины, в нём ломается главная броня. Исчезает обычная солдатская злость, уходит пофигизм, а на их место приходит осознанный, вымораживающий разум страх.
Сержант поднёс к лицу Андрея заскорузлый, тёмный палец:
— Понимание порождает всматривание. Коля сейчас ходит и думает: «Сетка скребётся, потому что мороз, а сержант козёл, заставляет в грязи мокнуть». Он злится, он матюкается, но он идёт. Мозг цепляется за бытовуху. А если он будет знать истину? Он начнёт всматриваться в каждую тень. Начнёт слушать каждый выдох. А периметр только этого и ждёт. Стоит тебе поверить в него — и ты становишься для него виден.
— А если кто-то сломается? — выдохнул Андрей.
— Если солдату сказать правду, он сломается на первом же круге, — отрезал Ковалёв. — Он побежит, вжмёт тревогу или закроет глаза там, где надо просто шагать. Незнание это их единственный шанс дослужить до конца смены и уйти отсюда со здоровой психикой. Пока они считают нас суровыми самодурами, а происходящее глупой армейской мистикой и галлюцинациями от недосыпа, они в безопасности. Это не жестокость, Андрюха. Это единственный способ сохранить им жизнь.
Ковалёв откинулся назад, старая дерматиновая обшивка кресла жалобно заскрипела, и сержант тяжело положил ладонь на журнал дежурств:
— Так что ты молчишь, я молчу, а для парней за забором просто ветка хрустит. Это не обсуждается.
Андрей молча переваривал услышанное, крепче сжав пальцами край стола. Пальцы от напряжения побелели. Логика Ковалёва давила своей жуткой, сухой прагматичностью, но один вопрос всё равно не давал покоя, заставляя искать изъян в этой сложной системе.
— Допустим... — тихо проговорил Андрей, глядя сержанту прямо в глаза. — Допустим, молодняку знать нельзя, пока они просто патрульные на периметре. Но почему ты говоришь это мне? И почему Марков в своё время рассказал всё тебе? Зачем нарушать это правило и передавать эту дрянь дальше?
Ковалёв замер. Его рука, занесённая над журналом дежурств, слегка дрогнула, а затем сержант медленно опустил ручку на стол. Он тяжело вздохнул, так выдыхает человек, вынужденный снимать с раны давнюю, присохшую повязку.
— По той же причине, по которой Марков рассказал это мне шесть лет назад, — тихо, с сухим хрипом вытолкнул Ковалёв. — Потому что на объекте всегда должен быть хотя бы один человек, который держит руки на рычагах с открытыми глазами.
Сержант подпёр подбородок сцепленными в замок пальцами, смотря куда-то сквозь мерцающие квадраты мониторов:
— Когда Марков меня сюда посвящал, я уже не был рядовым патрульным. Я был его помощником, как ты сейчас у меня. Марков тогда совсем сдал: ноги от сырости крутило, сердце со сбоями колотилось. Он понимал, что если его закроют в санчасти, нарядом начнёт рулить «зелёный» пацан, который не знает, как реагировать на нестандарт.
Ковалёв перевёл тяжелый, запавший взгляд на Андрея:
— Представь ситуацию: патрульный сорвался, впал в ступор на третьем секторе или побежал к красной кнопке. Если дежурный сам считает, что пацан просто «поймал белку» или у него галлюцинации от недосыпа, дежурный совершит роковую ошибку. Он заорёт в рацию, включит прожекторы, побежит за ним в туман без оглядки или начнёт суетиться. И всё, периметр лопнет, потому что дежурка станет источником паники.
Сержант подался ближе, опустив голос до шепота, от которого по спине Андрея пробежал холодок:
— Марков передал мне это, потому что готовил себе замену. Человек в дежурке должен знать истинную природу вещей, чтобы сохранять ледяное спокойствие, когда на периметре происходит ад. Он должен уметь врать парням в эфире абсолютно ровным, уверенным голосом, даже когда видит на шестом мониторе то, от чего жилы сохнут. Помощник начальника патруля это предохранитель. Если меня здесь не станет или я сломаюсь, кто-то должен знать, как удерживать эти правила и не давать молодым сгореть.
В дежурке снова повисла звенящая, давящая тишина. Снаружи, за толстой кирпичной стеной, ветка с хрустом ударилась о железный лист крыши, но Андрей даже не вздрогнул.
— Марков ушёл на пенсию через три месяца после того разговора, — тихо закончил Ковалёв, разжимая пальцы. — Пожал мне руку на проходной, сел в автобус и ни разу не оглянулся. А я остался здесь. Теперь ты понимаешь, Андрюха? Я говорю это тебе не для того, чтобы разгрузить душу. Я говорю это, потому что мой контракт подходит к концу, а ты единственный, кто готов держать этот объект после меня, не считая конечно других смен, но там уже свои начальники.
Ковалёв тяжело вздохнул, с хрустом потянул затекшие пальцы и хлопнул ладонью по краю стола.
— Всё, Андрюха, хорош пиздеть, — суховато отрезал сержант, уткнувшись носом в журнал дежурств и вырисовывая галочку напротив времени. — Давай за работу, хватит уши греть.
Он подбородком указал в сторону люка в подвал.
— Подкинь в печку дров, а то к трём часам ночи дубак встанет, ноги в берцах закоченеют. Потом дуй к Косте в двор, проведай его, а то я что-то не особо слышу звуки работы. Если этот кадр опять у дровника залип, дай ему подзатыльник, пусть быстрее чурбаки докалывает и тащит в подвал.
Ковалёв глянул на старые настенные часы, чья стрелка с сухим треском перескочила деление:
— И Сёму не забудь разбудить. Через полтора часа смена. Проследи, чтобы он нормально проснулся, чаем ополоснулся и бушлат застёгнут был как надо. Давай, иди.
Андрей вышел из патрульки в двор. Ледяной сырой воздух тут же ударил в лицо, выбивая остатки удушливой дежурочной духоты. В темноте двора тяжело и глухо укал колун, въедаясь в сухое дерево.
Андрей пошёл на звук к дровнику. В тусклом свете одинокого фонаря, прикрученного к углу дровника, заново открывалась обычная армейская жизнь: Костя в расстёгнутом бушлате, с подвёрнутыми рукавами, упорно пластал сосновые чурбаки. От его плеч валил густой пар, а на лбу блестели капли пота.
— Ну и чего ты тут, застрял? — спросил Андрей, останавливаясь у поленницы и опираясь плечом о деревянный столбик навеса. — Ковалёв уже ругается, что ты тут хуйней занимаешся вместо работы.
Костя остановился, тяжело отдуваясь, и вогнал колун в широкий пень. Вытер лбом рукав бушлата, сплюнул в грязь.
— Да комли попались, сплошные сучки, — буркнул Костя, поправляя перчатки. — Их пока расколешь — пуп развяжется. Серёга там сам бы попробовал этими тупыми железяками помахать.
— Ты бы поменьше на сержанта крошил, а быстрее руками двигал, — ухмыльнулся Андрей, доставая из кармана пачку. — Будешь?
Костя подошёл, взял сигарету и прикурил от поднесённой Андреем спички, заслоняя огонёк ладонями. Жадно затянулся и выдохнул густой дым в морозный воздух.
— Да и вообще, заебала эта служба, Андрюх, сил уже нет, — выдохнул Костя, с досадой опираясь обеими руками на рукоять колуна. — День за днём одно и то же. Сосны эти ебанные, туман, сырость и Ковалёв со своими загонами. Я уже забыл, как нормальная жратва выглядит, не из банок. Вчера макароны эти слипшиеся ел, ну чистый клейстер.
— Контракт сам подписывал, никто за руку не тянул, — ответил Андрей, тоже затягиваясь.
— Да глупый был, денег захотелось, — буркнул Костя, разглядывая тлеющий кончик сигареты. — Думал, посижу на объекте, книжки почитаю, скоплю на тачку нормальную. А тут... Ни людей, ни жизни. Ждёшь когда на пост, на посту ждешь когда поменяют. Быстрей бы этот год закрыть и следующий в части, а потом уже съебаца обратно на гражданку.
— Уйдёшь — а делать там чего будешь? — хмыкнул Андрей. — Думаешь, за забором тебя с распростёртыми объятиями ждут?
— Да хоть на стройку пойду или в доставку, похуй вообще! — Костя махнул рукой, стряхивая пепел. — Главное чтоб вокруг люди были. Девчонки, музыка, машины ездят. А не эти уебищные ржавые ангары и лес. Тупо крыша едет от этой тишины, честное слово. Вчера стою на посту, а в ушах так звенит, хоть каску о бетон бей. Хочется просто радио нормальное включить на полную, чтоб эту тишину перебить.
— Нарушишь режим, Ковалёв тебе такое радио устроит, до конца жизни заикаться будешь, — сказал Андрей.
— Да пошёл он, Серёга ваш, — без особого зла ответил Костя. — Сам сидит в дежурке как истукан, чаи гоняет да в журнал галочки ставит. Старик уже, ему эта глушь дом родной. А мне двадцатка всего. Я тут как в склепе сижу.
Костя щелчком отбросил бычок. Красный огонёк прочертил в темноте дугу, ткнулся в мокрую траву, пару раз вспыхнул и окончательно погас.
— Ладно, занесу охапку, а то Ковалёв реально пизды даст, — Костя вздохнул и нагнулся к куче щепок. — Давай, Андрюха, не скучай.
Костя сгреб поленья в охапку, тяжело поднялся и поплёлся к дверям бытовки, на ходу поддевая ногой деревянный порог. Разговор угас, такой же серый, пустой и понятный, как всё, о чём говорят пацаны на дальних объектах, когда просто пытаются согреться и сжечь время.
Андрей не торопился возвращаться в дежурку. Он стоял у дровника, слушая, как затихает Костин топот. Ледяной воздух обжигал горло, и эта резкая физическая боль немного проясняла мозги.
В голове крутился разговор с Ковалёвым, сухой, короткий, без лишних соплей.
Андрей смотрел на тёмный дворовый отшиб, на ночное звездное небо и вспоминал свои первые выходы в патруль. Он же сам ещё недавно точно так же наматывал круги вдоль забора. Ходил с пр на поясе, отмораживал пальцы в берцах и искренне материл эту глушь, тупые армейские инструкции и наглухо перекрытого Ковалёва.
Тогда всё было просто и понятно. Погас фонарь на третьем секторе? Значит, проводка гнилая, а электрик мудак. Гудит что-то в лесу за забором? Ветер железяку на старой башне крутит. Туман припёрся к самой сетке? Ну так низина вокруг, болота, чему удивляться.
Ты ходил по периметру, злился на бытовуху, ждал конца смены и боялся только одного, получить от сержанта по шапке или упасть в упорник на пару часов. Обычные армейские загоны.
А теперь Андрей стоял у поленницы и понимал, какой же это был кайф просто ничего не знать.
Разговор в дежурке будто содрал всю эту привычную шелуху. Все эти дурацкие правила, не орать в рацию, не вылупляться в темноту, вести себя ровно, оказались не армейским занудством, а единственной причиной, почему они все здесь до сих пор живы и не сошли с ума.
И самое паршивое, Ковалёв спихнул всю эту хрень на него.
Раньше, когда ты идёшь ночью вдоль забора и тебе становится жутко от каждого шороха, ты зажимаешь рацию и слышишь в рации спокойный, слегка раздражённый голос дежурного. И сразу отпускает. Думаешь: «Ну, раз Ковалёв там чаи гоняет и ругается, значит, всё в норме». Вдохнул, бушлат поправил и пошёл дальше.
А теперь этим голосом в рации должен стать сам Андрей.
Ему придется врать пацанам прямо в глаза. Слушать, как условный Коля или Сёма заикается в эфире, и обычным, будничным тоном отвечать ему какую-нибудь херню про плохой контакт или сильный ветер. Делать вид, что всё под контролем, когда внутри всё сжимается в ком. Потому что стоит ему самому дать слабину и всёсыпается нафиг.
Андрей плюнул под ноги, сунул зазябшие руки глубоко в карманы и медленно поплёлся к крыльцу. Назад уже не открутишь.
