Закладка Вечности
Берлин дышал не воздухом, а пылью триумфа и сноса. Запах свежевзорванного щебня, известки от снесенных стен и едкой гарью далеких заводов висел над городом плотной пеленой. Год прошел с тех пор, как Франция склонила знамена перед свастикой в Компьенском лесу. Континент, от Арктики до Средиземноморья, лежал покоренный, его ресурсы – словно вены, вскрытые для нужд Рейха. Лишь упрямая Британия, закованная в броню моря и неба, продолжала свое отчаянное сопротивление. Но здесь, в сердце новой империи, эта война казалась уже досадной помехой на пути к истинному предназначению – строительству Вечности.
Именно в этот день, под пронзительно синее осеннее небо, Адольф Гитлер прибыл на расчищенное лоно будущего величия. Площадь, где еще вчера теснились жизни обычных берлинцев – лавочников, рабочих, стариков – теперь представляла собой гигантскую, грязную рану. Лишь торчащие из земли обломки фундаментов, как кости древнего ископаемого, напоминали о стертом с лица земли квартале. Ровными квадратами лежала утрамбованная земля – плацдарм для монумента, который должен был затмить саму Память.
Рядом с фюрером, в безупречном сером френче, стоял Альберт Шпеер. Его лицо, обычно замкнутое и расчетливое, сейчас светилось почти мистическим экстазом. Он видел не грязь и щебень. Он видел Ось – стрелу длиной в пять километров, пронзающую город. Видел Триумфальную Арку, чья тень должна была навеки затмить жалкую поделку в Париже. Видел вдали, на севере, призрачный силуэт Большого Зала, купол которого коснется небес. Он видел не город, а манифест, высеченный в граните и стали, воплощение нацистского мифа о Тысячелетнем Рейхе.
Треск кинокамер, мерный гул толпы за кордоном черных мундиров СС. Гитлер шагнул к приготовленному камню – глыбе норвежского гранита, уже добытого рабским трудом для будущего фундамента. Его голос, усиленный репродукторами, резал воздух, как сталь:
«Здесь!» – он ударил кулаком по воздуху, указывая в пустоту, – «Поднимется врата Величия! Арка, которая превзойдет все, что знало человечество! Она увековечит не просто победу – она возвестит новую эпоху! Имена павших героев Великой Войны будут высечены здесь, в камне, который простоит тысячелетия! Даже когда время сотрет наши лица из памяти, руины этого монумента будут внушать благоговейный трепет, как руины древних богов!» Он бросил пронзительный взгляд на Шпеера, и тот кивнул, мысленно повторяя собственную доктрину – Теорию Руинной Ценности. Вечность, запечатленная в упадке.
Толпа взорвалась ревом восторга. «Зиг хайль! Зиг хайль!» – катилось по площади. Мало кто в этом экстазе вспоминал о выселенных тысячах, чьи дома стали булыжником для насыпей будущей Оси. И уж точно никто не слышал сдавленных стонов и лязга инструментов, доносившихся из-за высокого дощатого забора, скрывавшего другую сторону стройки века. Там, в глубоких котлованах, уже копошились фигуры в лохмотьях – «остарбайтеры» с Балкан, польские военнопленные, французские «добровольцы», загнанные под дулами автоматов. Их спинам предстояло вынести тяжесть Вечности. Их жизням – стать раствором для ее фундамента. Они рыли землю для Южного Вокзала – будущих «ворот Империи», через которые в столицу мира должны были хлынуть поезда из покоренных земель.
Гитлер положил руку на холодный гранит. Фотографы запечатлели момент. Шпеер смотрел не на камень, а вглубь котлована, где сквозь клубы пыли мелькнуло бледное, изможденное лицо землекопа. Архитектор на миг поморщился – не от жалости, а от дурного предчувствия. Земля здесь была сырой, болотистой. Геологи предупреждали о сложных грунтах. Но их отчеты лежали под толстым слоем победных реляций и чертежей. Что значат какие-то трясины перед Волей и Провидением? Он мысленно видел уже не котлован, а титанические пилоны Арки, устремленные в небо. Вечность не могла ждать. Война с Британией требовала символов непоколебимости здесь и сейчас, даже если для их возведения нужно было перевернуть весь Берлин и выжать досуха покоренную Европу.
Заложив первый камень Вечности в землю, которая была слишком слаба, чтобы его удержать, они невольно заложили и первое семя ее грядущего падения. Теория Руинной Ценности начала свой отсчет не в далеком будущем, а в этот самый торжественный миг, под аплодисменты толпы и стук кайл за забором. Бетонная утопия, замешанная на страданиях и иллюзиях, начинала свой путь – путь к неизбежным, преждевременным трещинам.
Пожиратель континента
Берлин перестал быть городом. Он стал гигантской геологической аномалией, ландшафтом, перепаханным ради воплощения утопии. Где прежде стояли дома, кипела жизнь, шумели кафе – теперь зияли пропасти котлованов, громоздились горы вынутого грунта, ржавели горы рельсов и арматуры. Ось – та самая стрела в пять километров длиной и сто двадцать метров шириной – пробивалась сквозь тело старого Берлина с методичной жестокостью хирурга-варвара. Ее прокладывали не строя, а выгрызая. Сносились не кварталы – стирались с карты целые миры прошлого. Церковь Святого Михаэля, простоявшая три века, пала за один день под ударами стальных таранов Организации Тодт. "Жертва во имя Вечности!" – верещали рупоры пропаганды. Вечность требовала крови и камня.
Машина Шпеера работала на полную мощь, превратив покоренную Европу в единый организм-донор:
Кровь: Это были люди. Потоки их лились в Берлин непрерывно. Эшелоны с платформ вокзалов выгружали не товары, а живой груз. Их гнали под конвоем с овчарками на расчистку завалов, рытье траншей под коммуникации Оси, укладку шпал для подъездных путей к Южному Вокзалу. Их существование сводилось к миске брюквенной баланды, нарам в бараках, обнесенных колючей проволокой, и бесконечному, изматывающему труду под крики надсмотрщиков и свист кнутов. Они были не рабочей силой – они были расходным материалом. Смерть от истощения, болезней или "несчастного случая" была рутиной. Тела вывозили по ночам, как строительный мусор. Их жизнями платили за каждый метр бетона, за каждый гранитный блок.
Плоть: Это были материалы. Организация Тодт действовала как метастатическая опухоль, высасывая ресурсы континента. Гранитные карьеры Норвегии, опустошаемые голодными норвежцами под дулами эсэсовцев, поставляли камень для облицовки Триумфальной Арки. Бельгийские и французские домны, лишенные кокса и руды для собственного восстановления, день и ночь плавили сталь для арматуры фундаментов Большого Зала. Цементные заводы Голландии и Северной Франции работали исключительно на "Проект Германия", обрекая местные дороги и мосты на разрушение. Даже мрамор для будущих интерьеров Большого Зала везли из Каррары, пока итальянские союзники роптали на нехватку всего. Поезда с маркировкой "Тодт" были артериями, по которым жизненные соки Европы перекачивались к сердцу Рейха – к незаживающей ране Берлина.
Конфликт с военными был неизбежен. Адмиралы Кригсмарине, отчаянно боровшиеся с британскими конвоями и терявшие подлодки из-за нехватки качественной стали, слали Шпееру гневные меморандумы. Конструкторы Люфтваффе умоляли об алюминии для новых истребителей, чтобы прикрыть небо Рейха от нарастающих налетов "Ланкастеров". Генералы вермахта, чьи дивизии стояли вдоль Ла-Манша и на восточной границе, требовали ремонта танков, горючего, боеприпасов. Ответ Шпеера, восседающего в своей роскошной Новой Рейхсканцелярии (уже ставшей памятником его амбициям), был холоден и неизменен: "Приоритет – Проект Германия. Ваши нужды будут удовлетворены после завершения строительства Имперских символов. Вечность не ждет!" Он искренне верил, что его циклопические здания укрепят дух нации и запугают врагов сильнее, чем лишняя эскадрилья истребителей. Его вера была фанатичной, слепой.
Но земля Берлина мстила за насилие. У основания уже поднимавшихся пилонов Триумфальной Арки, рядом с уныло давящим в грунт бетонным цилиндром "Тяжелого Груза", инженеры фиксировали тревожные данные. Болотистая почва не выдерживала. Глубинные вибраторы, призванные уплотнить грунт для гигантских фундаментов, давали обратный эффект – они превращали спрессованную глину в зыбкую, насыщенную водой кашу. Геодезические реперы проседали с пугающей скоростью. Фундаменты Арки, залитые с чудовищным запасом прочности, начали двигаться. Не равномерно, а коварно, рывками. Первые, тонкие как волос, трещины появились в монолитном сером теле бетона на уровне цоколя. Они были почти невидимы глазу, но для специалистов – это были зловещие молнии на ясном небе замысла.
Шпееру доложили. Он приехал на стройплощадку Арки. Облаченный в безупречное пальто, он стоял на краю котлована, глядя на эти микроскопические щели, подсвеченные фарами грузовиков. Его лицо оставалось каменным. "Усилить дренаж! Вбить больше свай! Глубже! Использовать стальные шпунты!" – отдал он приказ, его голос не дрогнул. Он видел не трещины – он видел уже вознесшуюся Арку, ее исполинский пролет, под которым пройдут легионы будущего. Сваи забивали, тонны гравия засыпали в дренажные канавы, но земля, казалось, лишь глубже заглатывала эти жертвы. Теория Руинной Ценности переставала быть абстракцией будущего. Она материализовалась здесь и сейчас, в этих первых, едва заметных изломах бетона – преждевременных морщинах на лице нерожденного титана. Вечность, которую хотели построить, начинала разваливаться на глазах, еще не успев родиться. А машина Шпеера, пожирающая континент, продолжала гнать на убой новые тысячи "остарбайтеров", чтобы залить новые кубометры бетона в ненасытную трясину берлинских грунтов. Цикл безумия набирал обороты.