Янкылма. Часть 2⁠⁠

Приглашать к себе домой человека, которого не видел почти двадцать лет, я всё же не решился, да он и не настаивал, так что мы встретились в одном из городских кафе. Дядя Коля изменился – сильно постарел, сбрил бороду и сменил камуфляжный охотничий костюм на старомодный пиджак. И ещё он перестал улыбаться – выглядел не то чтобы хмурым, но каким-то озабоченным и неуверенным. Я списал это на непривычную для него атмосферу большого города – ведь он всю жизнь прожил среди лесов.
Мы пили чай и вспоминали былые времена, деревню, соседей. Воровато оглядываясь, словно делает что-то неприличное, дядя Коля заказал водки. Я подумал и сделал то же самое – не пить же ему одному.
– И всё же как вы… Как ты нашёл меня? – спросил я, когда мы выпили за встречу.
– Ну, это было несложно, – впервые улыбнулся дядя Коля, – У меня тут племянница в паспортном столе работает. И потом, Клавдия Никифоровна… Бабушка Клава переписывалась с твоим отцом, пока он был жив.
– Так ты знаешь? – удивился я, – Ну, в смысле, про родителей?
– Конечно, - кивнул дядя Коля, – Я же говорю, они переписывались. И по телевизору тогда про этот самолёт всё время передавали. Да, Витька, нелегко тебе было…
Мы помолчали. Николай Степанович снова наполнил рюмки, выпили, не чокаясь. Я подумал, что отец никогда не говорил мне ни о каких письмах от бабушки Клавы. Хотя, может, не считал это важным.
– Так вот, собственно, я чего приехал-то, – продолжил разговор дядя Коля, – Клавдия Никифоровна месяц тому ушла на савынкан.
Полузабытое слово резануло уши. Я вздрогнул. Как настоящие, предстали передо мной поросшие мхом древние домовины…
– Что… В смысле, умерла?
– А, да, да… Просто у нас не говорят «умереть», я привык…
Я сделал скорбное лицо. На самом деле никаких особых эмоций я не испытал, ведь бабушку Клаву почти не помнил. Только удивился про себя, как долго она прожила – ведь лет ей должно было быть не меньше, а то и больше, чем тогда было деду Матвею. Они там в Янкылме что, все такие долгожители?
Дядя Коля между тем продолжал:
– Вы с отцом были у неё единственными живыми родственниками. А теперь только ты остался. Так что свой дом она завещала тебе.
Вот тут я задумался. Дом – это, конечно, хорошо, только что с ним делать? Никакого желания переезжать в Янкылму у меня не было, да и как на дачу туда ездить – тоже, уж очень далеко и неудобно. А пытаться продать старый дом в полузаброшенной деревне, куда даже транспорт не ходит – дело не особо перспективное. Там вообще хоть живёт ещё кто-то?
Последний вопрос я задал вслух.
– А как же? Живём помаленьку. Кто-то уходит, кто-то приходит, – туманно ответил дядя Коля, – Ты, Витёк, вот что. Я понимаю, что свалился тут как снег на голову, а ты молодой, у тебя своя жизнь, девки, то-сё. Но ты всё же приезжай к нам в Янкылму. Посмотришь дом, поживёшь с недельку, вспомнишь детство, а там и решишь, что дальше делать. Захочешь продать – продашь, покупателя найдём. А захочешь остаться – останешься. Самому, поди, город-то надоел уже. Ну, давай ещё по одной.
Я не очень поверил ему насчёт покупателя, но сама идея вырваться из города хоть ненадолго показалась мне интересной. Этим летом я так и не был в отпуске – накопилось очень много работы. А сейчас как раз неожиданно образовалось относительное затишье, и выбить у шефа неделю-другую было вполне реально. Погода стояла пока ещё тёплая, машина у меня была, так что сутки трястись в поезде не пришлось бы. Не откладывая дела в долгий ящик, на следующее утро я позвонил дяде Коле, остановившемуся у племянницы, и сказал, что согласен.
А стоило бы отключить телефон и сменить место жительства, желательно уехать в другой город, чтобы он никогда меня не нашёл.

От идеи ехать на машине пришлось отказаться – дядя Коля сразу сказал, что мой «хендай» там не пройдёт – дороги за двадцать лет лучше не стали. Сам он, как оказалось, приехал на поезде, причём от деревни до станции шёл пешком – его старый «уазик» давно уже был не на ходу, а новую машину он так и не купил. Я представил себе, как почти восьмидесятилетний старик ковыляет двадцать с лишним километров по размытой осенними дождями просёлочной дороге, и мой энтузиазм относительно поездки резко уменьшился. Но отступать не хотелось, тем более что насчёт отпуска я уже договорился. В итоге мы, как и в первый раз с мамой, отправились на поезде.
Ехали долго. Дядя Коля большую часть времени спал, а я смотрел в окно и вспоминал всё, что мог извлечь из глубин памяти о том отрезке моей жизни, который, казалось, безвозвратно канул в пучину времени. За окном проплывали леса – сначала берёзовые и смешанные, уже одевшиеся в золотой осенний наряд, потом в основном хвойные, тёмно-зелёные, среди которых лишь изредка желтели облетающие на зиму лиственницы. Чем дальше, тем меньше было остановок, реже попадались деревни и гуще становилась тайга. Мы въехали на Северный Урал, древнюю землю народа манси, ныне малочисленного и почти смешавшегося с русскими. Но здешние озёра, реки и горы помнили прошлое этой земли – почти все они носили мансийские названия: Ворья, Ялпынтур, Ойка-сяхыл… И Янкылма.
Неожиданные сюрпризы между тем продолжались – вскоре выяснилось, что на нужную станцию мы прибудем ночью. Дядю Колю, похоже, абсолютно не смущала перспектива несколько часов идти через лес в полной темноте, а вот я, мягко говоря, слегка напрягся. Предложил было выйти раньше и переночевать в какой-нибудь деревне, а потом доехать днём на другом поезде – на полустанке «какой-то-там-километр», где нам предстояло выходить, не было ничего, кроме столбика с указанием этого самого километра. Но дядя Коля сказал, что другого поезда не будет – по этой ветке ходит только один. В следующий раз пойдёт через сутки и в то же самое время. В свою очередь, он предложил переночевать прямо в лесу, похлопав себя по рюкзаку и сказав, что там есть всё, что нужно. Других вариантов не наблюдалось, и я вынужден был согласиться.
Рюкзак у дяди Коли действительно был внушительный – казалось, в нём может поместиться ещё один дядя Коля. И как только он его таскает? Было у него при себе и ружьё, которое он незадолго до остановки расчехлил и повесил на плечо. Я предложил помочь понести рюкзак, но старый охотник только отмахнулся.
Мы вышли на полустанок. Поезд прогудел на прощание и умчался, и мы остались в полной темноте. Стук колёс был слышен ещё долго, но когда он исчез, навалилась тишина – не то чтобы полная, но для меня, городского жителя, к тому же только что вышедшего из трясущегося и громыхающего вагона, показавшаяся гробовой. Только ветер шумел в лесу. Ночью стало довольно холодно, и я зябко поёжился. Хорошо хоть дождя не было, да и вообще, здесь в это время может уже и снег пойти.
Дядя Коля, казалось, видел в темноте, как кошка. Потаращившись в ночь минут пять – «чтоб глаза привыкли» – он отправился в лес за дровами. Заночевать мы решили прямо здесь, у дороги – всё равно разницы особой не было. Через полчаса языки пламени уже весело лизали нещадно дымившие поленья, а мы устраивались на ночлег. Я следил за костром (развёл который, конечно же, дядя Коля – мне этого делать ни разу не приходилось), а мой спутник ломал еловый лапник и сооружал из него удобные лежанки.
- Костёр до утра придётся жечь, а то замёрзнем. Хоть и не зима, а всё равно. Сейчас ещё навес сделаю. Хотя дождь, вроде, не собирается, но мало ли, - пыхтел дядя Коля. Было видно, что несмотря на браваду, работа даётся ему тяжело. Мне хотелось помочь, но увы – всё, что я мог сделать, это не мешать и вовремя подбрасывать дрова в огонь. Турист из меня ещё тот – это в детстве из леса не вылезал, а сейчас прирос к офисному креслу, как гриб-паразит к трухлявому пню.
Закончив свои дела, старик уселся рядом со мной, протянул руки к огню. Я достал фляжку коньяка, мы выпили. Спать не хотелось, разговаривать – тоже, и мы молча слушали ночь. Вот зашуршало что-то в траве, вот захлопали крылья крупной птицы. Где-то в лесу угукала сова. Далеко-далеко, на грани слышимости, раздался протяжный трубный звук.
– Лось, - сказал дядя Коля, - У них как раз сейчас гон начинается. Знаешь, кстати, что лось – самый опасный зверь в тайге? Медведь, если не шатун и не подранок, первым на человека не полезет, волки тоже боятся, разве что совсем оголодают, а лось, чуть что ему не понравится, бьёт копытом. А копыто у него такое, что тому же волку череп раскроить может с одного удара.
Я с опаской посмотрел в сторону, с которой прилетел звук, как будто можно было что-то разглядеть.
– Да не бойся, - усмехнулся охотник, поймав мой взгляд, – это там, за рекой. Сюда он не придёт, у него свои дела. Лосиху-то хочется.
Мы посмеялись, выпили ещё. Ночь обещала быть долгой.
Поднялись с рассветом. Наскоро позавтракали консервами, собрали вещи и отправились в путь. За ночь небо затянуло тучами, похолодало ещё больше, стал накрапывать мелкий дождь, из низин поднялся туман. Дорога и впрямь оказалась хуже некуда – глубокие лужи, ямы, выбоины, а после поворота на Янкылму стали попадаться лежащие поперёк колеи поваленные стволы деревьев. Было видно, что здесь давно уже никто не ездил. Я быстро выбился из сил, а дядя Коля шагал и шагал, как заведённый, только лицо его с каждым пройденным километром всё больше мрачнело. Он почти не разговаривал, а на мои реплики отзывался невнятным хмыканьем. Большую часть пути мы прошли молча. Спустя несколько часов деревья, наконец, расступились, и показалась цель нашего путешествия.
Янкылма совсем не изменилась за прошедшие годы. Всё те же почерневшие от времени деревянные избы, вытянувшиеся вдоль единственной улицы, та же тайга, как будто зажимающая деревню в клещи, то же тотальное отсутствие заборов и изгородей. Разве что дома стали ещё более ветхими и замшелыми, будто вросшими в землю. И – тишина. Не блеяли козы, не кудахтали куры, не лаяли собаки, да и людей не было видно. Деревня казалась вымершей. Только шумел ветер в лесу да шелестели капли дождя.
– Дядя Коля, а где все? – не удержавшись, спросил я.
– Да кто их знает, – чуть промедлив, ответил мой спутник и почему-то отвёл глаза. – Спят, наверное, старые же. Рано ещё.
Рано?! Времени уже за полдень! А в деревнях встают с первыми петухами. Впрочем, не похоже, чтобы здесь были петухи.
Пройдя через всю деревню и так никого и не встретив, мы остановились перед домом Клавдии Никифоровны. Странно, но помнился он мне совсем другим – огромным, словно средневековый замок, загадочным и таинственным. Впрочем, в детстве всё кажется больше и значительнее. Теперь же передо мной стояла обычная деревенская изба, такая же приземистая и покосившаяся, как и другие деревенские строения. Заросшая лишайником, с крошечными оконцами, закрытыми ставнями.
Дом-домовина.
– Ты это, Витёк, – подал голос дядя Коля, – вот тебя ключи, располагайся, обустраивайся, в общем. Если света нет, там керосинка в сенях, сразу за дверью. А я до дому, надо мне там… Вечером зайдём с соседями, познакомишься. И сам заходи, если что, мой дом во-он тот, где фонарь стоит. Ну, бывай.
И направился в сторону своей избы. Я же с некоторым содроганием отпер антикварного вида висячий замок и вошёл.
К счастью, электричество было, но единственная лампочка под потолком светила слишком тускло, поэтому первым делом я раскрыл настежь все окна, впуская внутрь хоть немного света, а заодно выпуская затхлый сырой воздух, неизбежно присутствующий в любом давно не жилом помещении, и лишь затем осмотрелся.
Обыкновенный деревенский дом, не такой уж просторный, и печь не такая уж большая. Стол, лавки, кровать, ковёр на стене и, в общем-то, всё. Только под потолком по-прежнему висели связки трав, которые бабушка Клава, помнится, собирала каждое лето, иногда даже ночью уходя в лес за ними. Я протянул руку, сорвал пучок, растёр между пальцев и вдохнул горьковатый запах таёжных трав. Раньше я тоже так делал, только приходилось взбираться на табуретку, чтобы дотянуться до связок.
Это нехитрое действие неожиданно вернуло меня в детство. На миг показалось, что мне снова лет девять-десять, я снова приехал на каникулы и вот сейчас в сенях скрипнет дверь, послышатся шаркающие шаги и в избу войдёт улыбающаяся баба Клава с корзиной грибов или ягод.
Дверь в сенях действительно скрипнула, раздался тихий шорох. Моё сердце ушло в пятки, я мгновенно вспомнил, где (а точнее – когда) и при каких обстоятельствах нахожусь. Мне уже не девять, а двадцать девять. Клавдия Никифоровна умерла. И то, что сейчас возится за стеной, никак не может быть моей бабушкой.
Или может?
Дверь приоткрылась, и в избу пробрался большой серый кот. Я вздохнул с облегчением:
– Напугал, скотина мохнатая!
Тот фыркнул, всем своим видом показывая презрение к непрошеному гостю, и скрылся за печью. Видимо, так тут и жил после смерти хозяйки. Похоже, бабушка Клава принципиально держала только серых котов. А ведь как напоминает того, старого, даже ухо порвано! Если бы не прошло двадцать лет, подумал бы, что это он и есть.
Но, конечно, такого не бывает.
После дальней дороги хотелось отдохнуть, но в доме было грязно, пыльно и к тому же откровенно холодно, поэтому первым делом пришлось прибираться и топить печь. С уборкой я ещё кое-как справился, а вот с печью возиться пришлось долго. Были и сухие дрова, и растопка, но я совершенно не умел со всем этим обращаться, так что к тому моменту, когда огонь наконец заплясал за чугунной дверцей, жадно облизывая сосновые поленья, на улице уже начинало темнеть. Наскоро поужинав всё теми же консервами и отложив немного в блюдце коту, который, впрочем, больше не появлялся, я выбрался на крыльцо подышать свежим воздухом, а заодно и допить остатки коньяка.
Дождь перестал, ветер стих, но небо по-прежнему было затянуто тяжёлыми плотными тучами, в сумерках ещё более мрачными и давящими. Я уселся прямо на мокрые ступени и уставился на всё такую же безмолвную деревню, периодически отхлёбывая из фляжки. За этот проведённый на ногах день я с непривычки очень устал, а настроение было под стать погоде. К тому моменту я уже окончательно решил, что задерживаться в Янкылме не собираюсь. И как я жил здесь в детстве? Полумёртвая деревня, где из благ цивилизации только регулярно пропадающее электричество. Телефон не ловит, об интернете, понятно, и речи не идёт, нормальной дороги нет, магазина нет. Где они тут, интересно, продукты берут, неужели только с огородов питаются? К тому же летом наверняка полно клещей и гнуса – хорошо хоть, что осенью приехал. И эта гнетущая атмосфера депрессии и безнадёжности, я бы даже сказал – безжизненности. Дряхлые старики, уныло доживающие свой век в таких же дряхлых домишках, ни детей, ни внуков, никто не приедет навестить, не расскажет новости из большого мира. Изо дня в день, из года в год одно и тоже, своего рода растянутый во времени процесс умирания… Мне вдруг нестерпимо захотелось домой.
Между тем, с наступлением темноты деревня, кажется, понемногу оживала. Послышалось хлопанье дверей, какие-то стуки, лязг чего-то железного, негромкие голоса. Где-то в стороне раздалось блеяние козы, залаяла собака – хрипло, надрывно, будто старый курильщик закашлялся. Здесь, похоже, и домашние животные под стать хозяевам. Что там говорил дядя Коля? Что вечером нужно ждать гостей?
И гости действительно пришли.

Когда на улице окончательно стемнело, зажглись фонари – один рядом с моим крыльцом, другой возле избы дяди Коли. Он, видимо, их и включал. На всю деревню это были единственные источники освещения, не считая нескольких окон, и в свете дальнего фонаря я увидел, как в мою сторону направляется целая процессия – человек десять, по пути к которым присоединялись новые тёмные фигуры. Шли медленно, тяжело переставляя ноги, покачиваясь и переваливаясь из стороны в сторону, словно пьяные. Или зомби из третьесортного фильма ужасов. От этого зрелища мне стало слегка не по себе.
Процессия приближалась. Они уже вошли в круг света от «моего» фонаря, и я смог разглядеть их лица. Одни старухи, на вид древние, как сама тайга, все как одна в платках и овчинных полушубках. Правильно, здесь и раньше мужчин почти не было. Вон дядя Коля идёт сзади, на плече неизменное ружьё – я поёжился и невольно обернулся в сторону леса, вспомнив, почему он всегда носит его с собой. Встретившись со мной взглядом, охотник кивнул и опять отвёл глаза, словно чувствовал себя виноватым. Впрочем, теперь я его понимал.
Ночные визитёры остановились передо мной, образовав полукруг. Дядя Коля остался позади. Никто не проронил ни слова, они просто стояли и смотрели на меня. Напряжённая пауза затягивалась.
– Здравствуйте! – обратился я к старухам. Они никак не прореагировали. – А я, вот, родственник Клавдии Никифоровны. Николай Степанович про меня вам рассказывал, наверное. Вот, приехал к вам в гости…
Внезапно женщины расступились, и вперёд вышел старик. Как я его раньше не заметил? Высокий, худой, как скелет, с длинными седыми волосами и бородой, достающей почти до пояса, одетый во что-то вроде куртки из шкуры медведя, явно добытого им самим в молодости. Кожа его обтягивала череп так, что делала старца похожим на ожившую мумию, а глаза, казалось, светились потусторонним светом. Или это просто отражался свет фонаря?
– Ну, здорово, Витька! Приехал всё-таки? А мы уж заждались. Э, да ты не признал меня, что ли?
Конечно, я узнал этого старика, хоть раньше его волосы и борода не были такими длинными, а сам он не так сильно напоминал труп. Сложно было не узнать того, кто одним своим взглядом пробудил во мне забытые детские страхи, вызванные его же историями, рассказанными при лунном свете на завалинке старой избы. Но, чёрт побери, этого не может быть! Люди столько просто не живут.
– Дед… Матвей?
– Да уж не внук! А ты думал, я помер? – всплеснул руками дед Матвей и расхохотался. Весело, как молодой, запрокинув голову и хлопая себя по впалому животу. Смех его напоминал карканье ворона.
И тут же загомонили старухи, обступили меня, выражая бурную радость по случаю моего приезда и заваливая вопросами о жизни и здоровье, на которые я не мог ответить, потому что не успевал вставить ни слова. Некоторых из них я узнал. Вот Степанида Захаровна, вот баба Катя, отчества которой я не помнил, а вот… На миг в водовороте старушечьих лиц как будто промелькнул образ давно умершей Аксиньи Ивановны. Нет, конечно, показалось. Похоже, аномальное долголетие в Янкылме – обычное дело.
– Слушай, Витька, – снова обратился ко мне дед Матвей, когда поток приветствий иссяк, – Ты хорошо, что приехал. Никифоровна, бабка твоя, на савынкане теперь обитает. Надо бы сходить, проведать.
– Конечно, вот завтра прямо и схожу, - кивнул я.
– Да тут видишь, какое дело, – старик почесал бороду, – сегодня идти надо. Мы собрались уже.
Этого я не ожидал.
– Сейчас? Ночью?
– Да, – тряхнул головой дед, – Сегодня сороковины. И потом, ты же видишь, мы тут на подъём тяжёлые, из кроватей только к ночи выползаем. Если завтра идти, так тоже по темноте придётся, а время уйдёт. Один ты дорогу всё равно не найдёшь. Давай, Витька. Она тебя, считай, вырастила, уважь старушку.
Делать нечего, пришлось соглашаться. Отдых откладывался на неопределённый срок.
Я с трудом представлял, как еле живые старики пойдут через ночной лес, однако для них, похоже, никакой проблемы в этом не было. Шли медленно, но уверенно – впереди дед Матвей, за ним старухи, и наконец мы с дядей Колей, который нёс единственный на всю колонну факел – шедшим впереди, похоже, свет вообще не требовался. От усталости я уже еле передвигал ноги, и старый охотник это заметил:
– Умаялся, поди? На вот, глотни, – протянул он мне какую-то бутылку. Я отпил большой глоток. Внутри оказалась не водка, как я поначалу подумал, а что-то вроде чая из трав с сильным запахом хвои и грибов.
– Что это?
– Да отвар травяной. Я его пил, когда к тебе ездил, шибко помогает, когда сил не стаёт. Глафира, бабка Матвеева, готовит. Помнишь Глафиру-то?
Я помнил. Глафира Бобылёва, супруга Матвея, любительница выпить козлиной крови. Тоже, наверное, лет под сто двадцать. Почему-то я уже не удивлялся.
Через некоторое время отвар действительно подействовал. Нет, крылья у меня не выросли, но, по крайней мере, теперь я мог нормально идти. Отставать от столетних старух – это уж слишком.
Однако давление на психику никуда не делось. Я будто посмотрел на себя со стороны – что я делаю? Иду посреди ночи на затерянное в тайге кладбище, в сотне километров от цивилизации. Вокруг лес, в котором и медведи, и волки, и может, кто ещё похуже. Всюду какие-то шорохи, скрипы – кто знает, вот эта ветка в стороне сейчас хрустнула просто так или под чьей-то ногой? Или лапой? Да и компания подобралась та ещё – полусумасшедшие ходячие мощи и мужик с ружьём. Конечно, никто из них мне никогда ничего плохого не делал, но мало ли что… Как тут не вспомнить детские кошмары о точно таких же ночных походах на кладбище? Нет, на савынкан! Савынкан, савынкан, савынкан… Что за слово такое? Что за дикие, первобытные обычаи в этих краях? Бродят ночью по лесам, пьют кровь, кормят мертвецов. Да и сами выглядят, как мертвецы.
А может, они и есть мертвецы?
Занятый такими не слишком жизнеутверждающими мыслями, я не заметил, как мы пришли. Внезапно процессия остановилась. Разом вспыхнули факелы (когда только их успели приготовить?), и в красноватом мерцающем свете передо мной открылся старый лесной погост, усеянный двускатными крышами домовин, как болото – кочками. Я направился вперёд, к деду Матвею. Добро пожаловать в свои страшные сны, господин Чернецов! Вон там, слева, не костлявая ли рука мертвеца высовывается из окошка в дощатой стене чьего-то последнего пристанища? Не скрежет ли зубов раздаётся из-под усеянной прошлогодней хвоей земли? И где тут та коза, которую сейчас должны разорвать на части и отдать на откуп усопшим? Или в этот раз будет не коза?
Старухи разбрелись по кладбищу, завозились у могил. Дед Матвей стоял в дальнем конце, у мансийских захоронений, а рядом с ним – ещё один старик, которого я раньше не видел. Невысокий, в рваной, полуистлевшей оленьей куртке с капюшоном, скрывающим лицо, явно не моложе самого Бобылёва.
– Это Бахтияр, – сказал Матвей, заметив меня, – Он здешний, из манси.
Я кивнул. Бахтияр никак не отреагировал, продолжая стоять абсолютно неподвижно, словно статуя.
– Бабка твоя вон там, – продолжал между тем дед, указав на противоположный конец кладбища, – Иди, поздоровайся. Да вот, молока ей отнеси, любит она его. Там чашка в домовине… Да разберёшься, поди, не в первый раз на савынкане.
Взяв банку с молоком, я направился к указанной могиле. Вот, значит, где теперь твой дом, баба Клава. Кормила ты меня, поила, спать укладывала, а теперь сама здесь лежишь, спишь-почиваешь вечным сном. А я тебе тут молочка парного принёс. Правда, губы твои истлели и желудок уже, наверное, сгнил совсем, как ты его пить-то будешь? Ну да ладно, справишься как-нибудь, другие же справляются – те, которым ты сама когда-то молоко да пироги с капустой носила. Они-то ещё раньше умерли, ещё дольше в земле пролежали, одни скелеты от них и остались, однако же ели как-то. Вот и ты попей-поешь. Сейчас, где тут окно в твоей домовине открывается? Ага, вот оно. Сейчас…
– Ну, здравствуй, что ли, внучек.
Из домовины на меня смотрело мёртвое лицо бабушки Клавы.