Воспоминания в моей голове. Часть 11
Последние дни августа
Беззаботные, сладкие, пропитанные солнцем. Скоро — первый звонок и трепетное ожидание: первый раз в первый класс. А какое Первое сентября без пышного букета гладиолусов? У нас они росли на участке — высокие, строгие, с бархатными лепестками. Бабушка говорила, что без спаржи букет — не букет. Её тонкие ветви, как зелёное кружево, должны были обрамлять царственные цветы. Бабушка уже вышла на работу, а мы с дедом коротали последние садовые деньки. Перед отъездом она показала мне, какие гладиолусы срезать: «Вот эти, самые высокие, они как раз распустятся к первому числу». Настал день. Я взял нож и пошёл за цветами. Гладиолусы покорились легко — стебли сочные, мягкие, будто сами просились в руки. А вот спаржа сопротивлялась. Я зажал упрямый стебель в левой руке, правой занёс нож и…
А в глазах печаль...
Острая боль. Капля крови. Слёз не было — только удивление. Как же так? Нож скользнул по зелёному побегу и оставил на пальце шрам. Маленький, но на всю жизнь. Букет получился роскошный — алые гладиолусы и нежная дымка спаржи. Я нёс его осторожно, будто не просто цветы, а символ чего-то важного. Детский сад остался позади. Впереди — школа. А школа — это другой мир.
Рано повзрослевшие дети
Некоторые дети понимают слишком много, слишком рано. Впитывают слова взрослых, улавливают то, о чем не говорят вслух, чувствуют напряжение в воздухе — будто кожей считывают мир вокруг. Кажется, я был таким. Первый класс. Дружный, спокойный. Я сидел на третьей парте третьего ряда с Настей — девочкой с аккуратными косичками. Наша учительница, Любовь Владимировна, не кричала на нас — во всяком случае, я этого не помню. Но я помню другое: как ненавидел прописи. Особенно эту проклятую заглавную «Т». Она выходила коряво, неуверенно, будто сопротивлялась моей руке. Я выводил ее снова и снова, писал на черновиках — а она все равно выглядела так, словно спотыкалась на каждой линии. Иногда я плакал от злости. Звездочек за идеальные работы у меня почти не было — и это было немного обидно. В нашем классе стояли стеллажи со стеклянными дверцами. Однажды, во время игры, я (говорят) толкнул Настю, она задела дверцу, и та рассыпалась на полу тысячей осколков. Я не помню страха или стыда, только холодное осознание: теперь будут разбираться. Отцу пришлось вставлять новое стекло. Оно, впрочем, прожило недолго — разбилось снова через неделю. Но в этот раз я был уж точно ни при чем. Школа учила не только буквам. Она учила, что некоторые вещи ломаются легко — как стекло. А некоторые — как мое упрямое «Т» — не поддаются, сколько ни бейся.
Молоко в полиэтиленовом пакете
Школьные обеды были для нас чудом. Не знаю, как они появлялись — то ли государство выделяло какие то деньги, то ли школа находила возможность, а может платили родители? — но иногда вместо тарелки супа нам выдавали литр молока. В прозрачном пакете, холодный, тяжелый. Я нес его домой бережно, как драгоценность. Потому что дома ждал маленький брат, а в холодильнике — пусто. Денег не было даже на самое простое. На молоко. Я не помню, чтобы мы голодали, картошка с огорода и другие овощи всегда выручали — но помню это чувство, будто земля под ногами ненадежна. Будто в любой момент привычный мир может треснуть, как тонкий лед, и провалиться в темноту. Теперь у меня всегда должны быть деньги. Не обязательно много — но они просто должны быть. Хотя бы немного. Просто чтобы знать: если завтра в холодильнике снова будет пусто — я смогу купить молока. А тот пакет из детства холодный, упругий, с каплями конденсата запомнился на всю жизнь.