Верден. Мясорубка дьявола XI
Верден. Мясорубка дьявола VIII
Для ЛЛ. В э ч м н п ст и вч спс.
Остановка тевтонского наступления была вызвана не только истощением людских и материальных ресурсов Германии. На то были и иные причины. С самого начала Верденской операции генерал Жоффр бомбардировал всех союзников Франции просьбами о немедленной помощи. На конференции командования союзников в Шантильи состоявшейся 12 марта 1916 года, он умолял английское командование начать наступление на реке Сомме раньше запланированного срока – это вынудило бы немцев остановиться под Верденом и дать французским войскам столь долгожданную необходимую передышку. Чопорные англичане ответили вежливым, но твердым и решительным отказом. Британские войска еще не готовы к проведению серьезной наступательной операции. Мы выступим только в запланированный срок, летом 1916 года, как и обещали. Не обессудьте. Раньше не можем, и все тут.
Тогда генерал Жоффр обратился к России. Санкт-Петербург согласился исполнить просьбу истекающего кровью союзника. 18 марта 1916 года русские войска перешли в наступление на Восточном фронте, в районе озера Нарочь. Эта абсолютно неподготовленная операция закончилась провалом и дорого обошлась нашим войскам. Однако Париж мог торжествовать: 22 марта 1916 года немецкое наступление под Верденом прекратилось. Проклиная все на свете, генерал Фалькенгайн вынужден был обратить свое внимание на Восток и перебросить туда четыре полноценные дивизии, сняв их с Верденского направления. Французская армия вновь получила так необходимое ей время. Генерал Жоффр правильно использовал оперативную паузу, сложившуюся под Верденом в конце марта 1916 года. Ему наконец-то окончательно удалось договорится с английским командованием о переброске четырех корпусов Десятой армии из района Арраса под Верден. Британцы согласились заменить уходящие французские полки своими солдатами (редкий случай для англичан). Прибытие свежих частей резко усилило боеспособность линий французской обороны. Разумеется, переброска столь мощных сил не могла быть не замечена германской военной разведкой. Штабу Эриха фон Фалькенгайна стало достоверно известно: на защиту позиций этого укрепленного района прибыли новые, полноценные дивизии, еще не побывавшие в огненном кошмаре Вердена. Притом французы провели эту перегруппировку, не ослабляя всего Западного фронта в целом. Но немецкое командование это ничуть не смутило.
Отбросив русские войска и стабилизировав Восточный фронт, Берлин снова обращает свой взгляд на Верден. Кайзер Вильгельм II упрямо повторяет: в 1870 году судьба Франции решилась в Париже. На этот раз, все должно произойти в Вердене. «Наступление на Верден длится уже пять недель. Оно стоило очень дорого и дало незначительные результаты. Французы после короткого замешательства оправились, подтянулись и продолжают подтягивать новые подкрепления. Но Верден должен быть взят во имя престижа — главной цели войны. Взять Верден надо осадой», - вот ответ Эриха фон Фалькенгайна генералу Гальвицу, командующему немецкими войсками на левом берегу Мааса и умолявшего прекратить атаки на этом участке фронта. В немецком Генеральном штабе царит растерянность: продолжать наступление на Верден бессмысленно, его защищают лучшие части армии противника, если нам и удастся его захватить, то лишь ценой безумных потерь. Но стоит ли престиж такого количества наших жертв? Ведь людские резервы Германии отнюдь не бесконечны, они уже здорово пострадали в боях четырнадцатого и пятнадцатого годов. Не лучше ли перейти к глубоко эшелонированной обороне?
Однако генерал Эрих фон Фалькенгайн неумолим. По данным разведки англичане планируют крупное летнее наступление в районе реки Сомма. До лета они не смогут выступить по причине природных условий и мы должны использовать это время наилучшим образом. Изматывая врага беспрестанными боями в районе Вердена, мы постараемся оттянуть туда те французские части, которые готовятся к летнему наступлению союзников. А обескровленный противник стоит не много. К лету 1916 года Франция должна насмерть истечь кровью здесь, в Вердене, и навсегда выйти из войны. Генерал Фалькенгайн предлагает сконцентрировать все усилия в районе левого берега реки Маас против высот 304,0 и Морт-Омм Верденского участка фронта. Прорыв этих рубежей вскроет французскую оборону и распахнет ворота Вердена. После тщательного анализа ситуации Генеральный штаб Германской империи согласился с мнением своего шефа.
Для выполнения этой задачи была создана специальная оперативная группа под командованием генерала Гальвица, подчиняющаяся напрямую начальнику германского Генерального штаба. В состав группы входили следующие силы: Шестой резервный корпус (командующий генерал фон Гослер), состоявший из четырех пехотных дивизий и одной бригады; и Двадцать второй резервный корпус (командующий генерал фон Фалькенгайн, старший брат главного идеолога Верденской операции), имевший в своем составе три пехотные дивизии (данные части участвовали в боях на левом берегу Мааса с самого начала наступления и понесли огромные потери. Для их восполнения немцы были вынуждены перебросить свежие подразделения из Двенадцатого резервного корпуса). Оперативная группа Гальвица была усилена внушительным артиллерийским парков в числе восьмидесяти пяти батарей тяжелой артиллерии, под командованием генерала фон Меккель.
Германия вновь сконцентрировала силы для нового удара. Снова бесконечные железнодорожные составы с боеприпасами, орудиями, людьми, нескончаемыми реками потекли к немецким позициям. Французы должны быть сломлены! Должны! Верден будет взят любой ценой, чего бы это не стоило! Новый виток противостояния не заставил себя долго ждать. В последних числах марта 1916 года Германия вновь перешла в наступление под Верденом.
Наученный горьким опытом генерал Гальвиц использует новую тактику. После неудачных попыток прорвать французскую оборону относительно широкими фланговыми ударами, теперь немцы пытаются предпринять серию локальных атак на левом берегу Мааса. Для захвата каждого укрепленного пункта, теперь выделялись мощные, численно превосходящие французов подразделения, усиленные тяжелым вооружением и поддерживаемые огнем крупнокалиберных орудий. Немцы старались полностью окружить каждый отдельный рубеж, уничтожив его защитников плотным артиллерийским огнем, с последующим захватом укрепления пехотными цепями. Мощь артиллерийского огня была поистине ужасающей - в данный период Верденского противостояния, германские войска ежедневно расходовали от девяти до одиннадцати железнодорожных составов боеприпасов! Затем следовала концентрация пехотных подразделений и овладение новым укрепленным пунктом. Такая тактика действительно стала приносить плоды.
30 марта пало укрепление Ксермамениль. Медленно, но верно, германские части буквально пробивали французскую оборону. На следующий день, 1 апреля 1916 года, французское командование вынуждено отдать приказ об отводе своих частей на новые рубежи обороны, в виду серьезной опасности их окружения противником. Несколько суток, до 5 апреля включительно, беспрестанно велся страшный огонь по линии Окур – Вассенкур – Палявис. На каждое из этих небольших укреплений обрушилось больше десяти тысяч снарядов! Все защитные сооружения были начисто уничтожены чудовищным шквалом огня. Там уже не было ни окопов, ни ходов сообщения. Там просто не осталось ничего. Только страшно перепаханная и обожженная огнем земля. Один из переживших этот обстрел, в последствии вспоминал: «Это был такой сосредоточенный обстрел тяжелыми снарядами, подобного которому у нас еще не было за всю компанию. Земля под нами содрогалась, поднималась и качалась, снаряды всех калибров обрушивались на наш угол. Траншеи больше не существовало, она была засыпана доверху. Люди прятались в воронки от снарядов, где их вскоре при каждом взрыве засыпало сверху грязью. Дышать не было возможности. Солдаты, ослепленные или раненые, ползали с криками, падали в воронки и умирали, обрызгивая других своей кровью. Это был настоящий ад!».
Но даже не смотря на такой кошмарный огонь, французские части стояли насмерть. И дух солдат Франции горел. Об отступлении не думал никто. Войска оказались готовы до последней капли крови отстаивать свои позиции. Шестьдесят девятый полк защищавший Палявис, погиб на своем рубеже практически полностью, но не отступил ни на шаг (в живых остался только один израненный солдат, чудом сумевший доползти до своих). От защитников Окура остались в живых только один майор, капрал и трое рядовых. Из числа участников обороны пункта Вассенкур уцелели только лейтенант, да маленькая горстка солдат. Один из героев сражения за Окур майор Ванье (получивший три ранения, он был принят немцами за мертвого, но нашедший в себе силы добраться до своих), гордо говорил: «Каково бы не было число немцев, мы будем держаться до последнего, и не пройдет ни один из них, пока мы живы».
Слова майора Ванье были чистой правдой. Немецкий молот страшно и размерено бил в наковальню французской обороны. Однако истекающая кровью Франция, еще находила в себе силы держать кошмарные удары немецких войск. Об отступлении, или тем более сдаче, не говорил никто.
Мужчины войну оплачивают своей кровью.
Женщины — своими сыновьями.
Этот кошмар начался сутки назад. Отдохнувшую и полностью укомплектованную роту снова перебросили на дьявольское место – высоту Морт-Омм. Теперь я точно знаю, что преисподняя имеет свое название. Она именуются не словом ад, ее настоящее имя Верден. А Морт-Омм это ее предместье. Мы догадывались об этом направляясь туда, но точно еще не знали...
Вот уже в который раз за эту войну, больше половины солдат в моей роте снова новички, лет под тридцать, а то и под тридцать пять. До прибытия на передовую они пробыли в учебном подразделении всего лишь три месяца. Чему можно научить за столь короткий срок? Ходить строевым шагом, отдавать честь начальству, колоть штыком мешок с опилками, заряжать винтовку, да несколько раз бросить тренировочную гранату. Но что бы выжить на фронте этого совершенно недостаточно. Поэтому при формировании взводов, уже по традиции, как всегда, стараюсь распределить новобранцев поровну с опытными вояками. Используя любое затишье, они всячески стараются научить их великой истине окопного бытия: умению выжить. Выжить на этой чертовой войне. Выжить, убивая при этом других.
Это совсем не простая наука. Тут много чего надо уметь. Как содержать оружие в безотказном состоянии, брать правильный прицел при стрельбе, мгновенно находить укрытие от артиллерийского огня, быстро надевать защитную маску, определять по свисту снаряда калибр орудия, куда лучше колоть штыком и как правильно рубить лопаткой, да ох еще сколько знаний требует от солдата война! А сражение - это строгий экзаменатор, у него нет возможности попросить для себя повторную передачу. Провалил, и все – могила с деревянным крестом будет твоей оценкой. Да и это если крупно повезет, ибо в большинстве случаев никакого креста не будет. Так и останешься лежать гнить словно бродячая собака. Но помимо знаний необходимо и везение. Бывают ситуации, когда от человека ничего не зависит. Абсолютно ничего. Разорвется снаряд вроде бы как и далеко, а глядь – осколок точно кому-то артерию перебил. А другого, раз - накрыло точным попаданием, кажется на куски должно разорвать парня, ан нет. Только землей присыпало, да контузило слегка. Повезло, одно слово. Те, кто выдержали такой экзамен, и на знание, и на везение, собраны преимущественно из остатков других подразделений. Да дополнены теми, кто вернулся из госпиталей. Короче сейчас, на всю роту знакомых лиц наберется всего лишь полтора-два десятка. Остальные или в земле или в госпиталях. От осколков, от пуль, от штыков, от газа и огня.
Да вот, извольте, яркий пример везения. Не иначе как в последний выход нас знатно накрыло минометным огнем. Приказ был четким и ясным: любой ценой добраться до наших траншей. Помощь в окопах просто необходима. Боши, видимо засекли периодичность подхода новых подразделений и подтащив минометы, устроили нам сущую преисподнюю. Отойти назад невозможно, это гарантированный расстрел для меня, как для командира, да и рядовым тоже не поздоровится, в лучшем случае пожизненная каторга. Ни о каком беглом марше не могло быть и речи, иначе бы попросту разорвало всех. Сначала добирались короткими перебежками между разрывов. Чуть заслышим новый свист – тут же все ныряют в воронки, прячась от разлетающихся осколков. Наконец, огонь стал просто нестерпимым, не то что передвигаться, а нос от земли поднять невозможно. Кругом гул, грохот, свист. Целых деревьев давно нет, а вот их обломки, равно как и остатки бревен с разбитых блиндажей, летают по воздуху как спички. Пытаться подать какую-то команду просто бессмысленно, сам своего голоса не слышишь, а уж другие тем паче. А обстрел все сильнее и сильнее. Земля дрожит с каждым разрывом, при близких попаданиях сразу всего засыпает с головой, рот, уши и нос давно плотно забиты землей. В промежутках между взрывами слышен только писк в оглохших ушах, да прорывающиеся сквозь него дикие крики. Значит, еще кому-то не повезло. Помочь все равно сейчас нет никакой возможности, ты все сильнее прижимаешься ко дну воронки, стараясь змеиными движениями залезть еще глубже в землю. Мысли в голове только одни: эта мина легла рядом, слава Богу не моя, дай Господи и следующей туда же… Новый воротящий душу свист – и снова повторяешь про себя, как заклинание: не моя, не моя, не моя… Ну что тут от тебя зависит?
Ослабела немецкая пальба, ожили наши орудия, наконец-то можно поднять головы и осмотреться. Да добрая четверть часа пройдет, прежде чем первые солдаты начинают приходить в себя. Глядь, а половина взвода Жерома – в клочья, да и в остальных взводах тоже не слабые потери. Кого на куски разнесло, одного даже на ближайшее чудом уцелевшее дерево зашвырнуло. Точнее сказать, не его, а то что он него осталось. Другому разнесло голову отброшенной балкой из блиндажного перекрытия. Многих искалечило. Несколько контуженых. Трясутся, не понимая ничего, что происходит во круг. Словом, жуть с мутью, а всего то простой обстрел!
Но делать нечего. Двоих оставили для оказания первейшей помощи, вестового в тыл с сообщением, а сами вперед, на позиции. Бежали резво: во-первых, новый обстрел может начаться когда угодно, а во-вторых, дикие крики раненых подхлестывают лучше всякой плети. В итоге, добрая четверть роты выбыла из строя даже не дождавшись прямого соприкосновения с противником. Как тут объяснить? Прятались от мин все вместе, однако кто-то погиб, кто-то искалечен, а на ком-то ни царапины. По какому принципу мины выбирают своих жертв? Судьба, случай, везение, Божья воля или Божье попущение? Увы, точный ответ не знает никто.
О Боге следует вообще сказать особо. На передней линии солдат становится очень религиозным. Постоянное присутствие смерти вызывает у человека непреодолимую, ни с чем не сравнимую потребность искать защиты и покровительства у высших сил. Уж где-где, а на фронте все безбожие вылетает из человека в момент. Это дома он по пьяному делу храбро издевался да потешался над стареньким сельским кюре! Это дома он нагло похвалялся, дескать я, и только я, хозяин своей судьбы! А тут передовая быстро, а самое главное, доходчиво объясняет: ты здесь не плохой и не хороший, не добрый и не злой, не умный и не глупый, не сильный и не слабый. Ты здесь ВООБЩЕ НИКТО! Ты здесь - НИЧТО! Здесь на все промысел Божий, да дело Божьего случая, запомни это раз и навсегда дурачок смешной! И молись крепче Богу, ты, хозяин своей судьбы, может тогда и на своих двоих до дома доскачешь!
Так что с началом войны католическая вера Франции может смело праздновать свое новое рождение. Число заблудших овец, которые с искренним раскаянием вернулись в лоно матери-церкви, увеличивается с каждым артиллерийским обстрелом, с каждым выходом на передний край. Очень многие атеисты быстро успели поменять свои религиозные убеждения. Полковые кюре просто засыпали от изнеможения, слушая изливавших им душу грешников. Высшее командование вынуждено было в срочном порядке максимально увеличить штат святых отцов.
Но самый истово верующий человек сведи моих солдат это конечно же Ивер Лере. Да, да, тот самый. Снайпер из взвода Жерома. Он молится всегда, когда не стреляет. И утром, и в обед и вечером. Завсегдатай и любимец полкового кюре. Исповедоваться готов по семь раз на дню. Причащается с таким искренним трепетом и благоговением, что и святые раннего христианства могли бы позавидовать. Вообще довольно странно: человек, убивающий больше всех, оказывается самым религиозным. Готов поручиться, что за эту войну он один настрелял бошей на целое кладбище. Причем, немалых размеров. Но убийство немцев сам Лере грехом не считает. Ему приказали — он и делает, какой с него спрос. А приказали бы стрелять англичан или итальянцев — уверен, что с таким же рвением валил бы и их. К тому же кюре как-то объяснил ему, что немцы вообще не нашей веры и Римской церкви не признают, веруют в какого-то еретика Лютера, давно проклятого святым Римом, так что бить их дело угодное Богу. После такого открытия Лере был потрясен. Выходит, эти гады еще и безбожники! Мыслимо ли такое святотатство: не принимать учения святой католической церкви! Да разве они люди? Дикое зверье теперь вызывает у него больше уважения! Последствия разговора Лере с нашим священником не замедлили сказаться в следующем же бою: он взялся за дело с удвоенным рвением и стрелял бошей просто по страшному. Такие вот дела. При этом он почти всегда молчит, вообще не пьет и никогда не сквернословит. Даже не курит. А уж если и открывает рот, то что ни слово — то крест. На мой прямой прямой вопрос о причине такой веры он долго молчал. А затем собрался духом, и перекрестясь ответил, что очень хочет попасть в рай. Я прямо обалдел от такого расклада, если честно. Уж где-где, а в раю-то снайперу самое место. Как выразился ставший свидетелем этой сцены Гийом, просто Лере сам понимает, что в ад при таком послужном списке, его точно не пустят. Вдруг он там еще самому дьяволу башку прострелит?
Однажды, за два дня до выступления на позиции, к полковому кюре на исповедь выстроилась такая очередь, что я аж присвистнул. Получить отпущение грехов изъявила желание вся моя рота, вся до последнего человека! К моему немалому удивлению на исповедь отправился даже Гийом. Факт появления в исповедальне других взводных для меня естественен и очевиден. Жером, он хоть и парижанин, но только корчит из себя вольнодумца, однако в глубине души точно верит в Бога. Лефуле, ну тут ничего другого и ожидать нельзя. Как и все крестьяне, он очень набожен. За любое богохульство у себя во взводе враз челюсть любому вышибет. Но Гийом! Марселец, вечный ругатель, гуляка, пьяница и весельчак! Да под самым кошмарным обстрелом он даже никогда не крестился! И тут – на исповедь! Такое чудо вижу в первый раз. Причем, за всю эту проклятую войну. Шокирован не только я один, удивленно переглядывается все солдаты. Никто и никогда не считал его даже отдаленным подобием верующего человека. Без проблем могу представить его рассказывающим как, и при каких обстоятельствах он пьянствовал и веселился с продажными девками. Или какие обстоятельства вынудили его лечь спать одному и трезвым. Если такое хоть пару раз было в его жизни. Но вообразить этого извечного похабника склонившимся перед кюре, и просительно бормочущего тихим голосом: прости меня святой отец, ибо грешен я… Нет, это определенно выше моего воображения Не иначе нас и впрямь ждет что то очень серьезное.
Гийом закрылся в исповедальне надолго. Ожидающие очереди солдаты строят предположения на предмет того, что там сейчас происходит. Кто-то всерьез утверждает, что кюре вот-вот выпадет оттуда мертвецки пьяным, а мой веселый взводный выйдет, довольно скалясь и распевая похабную песенку. Некоторые заключают пари на такой исход событий, или на нечто подобное. Честно говоря, абсолютно не исключаю этого варианта. Но, слава Богу, все обошлось. Облегчив душу, наш неунывающий доселе весельчак вышел с чрезвычайно озабоченным выражением лица. Подойдя ко мне, вполголоса объясняет: - видишь ли, командир, только сейчас задумался. Я ведь с первого дня в этом дерьме, с четырнадцатого года. И ведь даже ни разу оцарапан не был. А это очень плохой знак. Точно, тебе говорю, либо хлопнут скоро, либо страшно искалечит. Вот я и на всякий случай, это… ну… и… сходил, - объясняет он причины своих духовных исканий, жестом показывая на исповедальню.
– Командир, все также тихо говорит он, – я могу тебя просить тебя об одном одолжении… - Гийом запинается, его лицо делается торжественным и сосредоточенным, а потом почти шепотом добавляет - как друга…
Моему удивлению нет предела. Да что с ним сегодня такое? Что за дурацкий вопрос? Он что, совсем спятил? Конечно, какой тут разговор может быть, сделаю все что смогу!
– Если… это… в общем… если боши меня грохнут, - тут он осекается и молчит. Затем собирается духом и также полушопотом продолжает. - Ну, ты это … пожертвуй пожалуйста пятьдесят… нет… нет, лучше целых сто франков на мессы за упокой моей души, ладно? – Гийом вопросительно смотрит на меня.
Я стою совершенно обалдевший. Чего, чего, но такого не ожидал. Видать, даже у него нервы сдали. Беру себя в руки, крепко сжимаю ему плечо и тихим, но твердым голосом обещаю выполнить просьбу. Гийом горячо благодарит, и развернувшись, уходит к своим. На моей памяти это первый случай, когда за весь разговор он ни разу не выругался.
После коллективно-массового покаяния рота возвращается к обычным земным делам. А их как всегда, хоть отбавляй. Во всей линии фронта вокруг Вердена идут жуткие бои. Немцы, не считаясь с потерями, беспрестанно атакуют наши позиции. Но теперь командованию известны направления их главных ударов и оборона уже давно глубоко эшелонирована. В этот раз на переформирование нам дали десять дней. Все время мы рыли новые линии обороны или копали огромные братские могилы для своих убитых. Их много. Их очень много. С тыла конвейером едет транспорт набитый свежесколоченными гробами. Похоронная команда без устали, сменяя друг друга, раскладывает в них тела. Полковые кюре просто физически не имеют возможности молиться за каждого погибшего по отдельности. Так что на тот свет провожают большими пачками. Положили гробов на целое поле, пробормочет святой отец молитву себе под нос, окропит землю святой водой, перекрестит всё на четыре стороны, и готово. Все уже в царствие небесном, если верить ему.
Огромные поля в окрестностях Вердена усеяны могильными крестами. Убеждаешься, что человек привыкает почти ко всему. В детстве я до ужаса боялся покойников. Теперь даже не обращаешь внимания на такие пустяки, ибо знаешь точно – они больше никогда не встанут. Многим из них и встать то будет не на что в день Страшного Суда. Куски разорванных артиллерийским огнем людей, кучей сваливают в один гроб. Так что под одной деревянной крышей запросто могут оказаться останки десяти-пятнадцати человек. Это если набивать гроб под завязку доверху. Объяснение весьма простое: мертвым уже один черт, а если деревянный ящик предоставлять на каждый кусок обожженного человеческого мяса, то во Франции скоро не останется ни одного дерева.
В этот раз гробы и впрямь заканчиваются скоро. Поэтому теперь процедура похорон упрощается. Всех укладывают в братские могилы, один к одному, просто засыпая тела землей вперемешку с негашеной известью. Ты защищал эту землю, значит, честно выслужил себе право улечься в ней в полный рост. Картина, конечно, не для слабонервных. Новичков страшно рвет от такого зрелища. Бледные от ужаса, тлетворного запаха разлагающейся плоти и постоянной рвоты, они трясущимися руками они разбивают кирками подмерзшую землю, готовя последнее пристанище своим товарищам. А ведь многие из них еще вчера были живы. Но все мы люди. И каждый, кто в этот момент остервенело взмахивает тяжелой киркой, думает – а если и для меня завтра вот так копать будут? Могут. Запросто могут. С этим делом здесь проблем нет. При таких работах порции пинарда разумеется увеличивают, но с расшатанной солдатской психикой не справляется даже алкоголь.
Зато у солдат похоронной команды, по-моему, вообще нет нервов. Они деловито раскладывают трупы в ряд, пересыпают мертвецов негашеной известью, а затем укладывают на них следующую партию. При этом, даже не вынимая сигарет изо рта. Процесс сопровождается беспрестанными шутками и прибаутками в адрес покойников. Мол, вот, лежи друг, сейчас мы к тебе соседей подселим, что б не скучно тебе одному было, ну и все в таком же духе. Странно, как еще песни не поют. К ребятам из похоронной роты относятся со страхом и патологическим ужасом. Многие истово крестятся, увидев их. Все знают – шанс попасть в их цепкие руки здесь есть у каждого. И притом, шанс не маленький.
В этом сражении наши отцы-командиры действуют по принципу постоянной подачи свежей крови. Подразделение находится на передовой от четырех до пяти суток, после чего тех кто остался отводят в тыл, а их сменяют свежие части. В тылу дается десять – двенадцать суток так называемого отдыха, представляющего собой беспрестанное рытье земли. Или траншей, или могил. А как правило, и того и другого в порядке очередности. В перерывах между земляными работами солдаты устанавливают ряды колючей проволоки, разгружают боеприпасы, тянут линии связи. Но есть и масса плюсов. Здесь нет риска смерти в любую минуту, не так громко слышна канонада, сюда не доползет газ, можно каждый день мыться и бриться, плюс – все едят до отвала. Конечно, тут запросто можно нарваться на какую-нибудь тыловую крысу, требующую отдания себе чести по всем строгим правилам военного устава, с переходом на строевой шаг за три метра от начальства. Один из моих, молоденький Этьен Леблан, угодил за это под арест на трое суток. Стал оправдываться дурак, мол не заметил господина капитана, вместо того, что бы тупо есть этого осла глазами. Су-лейтенант Гийом, обеспокоенный за судьбу земляка, быстро нашел нужные концы в караульной роте, и парень весь срок вполне прилично питался.
Хотя это пустое, хорошо еще, что так дело кончилось. Но слава Богу - большинство фронтовых офицеров вменяемые люди, не обращающие внимания на такие пустяки. Разумеется, дисциплина нужна, никто не спорит, однако на переднем крае ритуальные правила субординации всегда действуют вполсилы. Пуля - она ведь не разбирает, кто перед ней. Солдат – так солдат, офицер – так офицер. Ей один черт кого убивать. К чинам свинец, отрава и осколки совершенно равнодушны. Одним словом, в тылу совсем не самое плохое житье для солдата. Отдохнувшие таким образом части, снова направляются под огонь Вердена.
Многие пытаются попасть в лазарет любым путем. И здесь солдатская выдумка поистине не иссякаема. Кто-то жрет всякую гадость, некоторые даже стреляют в ногу или руку, мотивируя рану ошибкой при чистке оружия. Один даже схватился ладонью за раскаленный ствол пулемета. Говорят, будто некоторые доктора прямо разбогатели на выдаче липовых направлений в далекий тыловой госпиталь. Что ж, верна пословица: кому война, а кому мать родная. Но полевая жандармерия тоже не даром свой хлеб ест. Каждый случай тщательно изучается: не обманул ли кто заботливую Родину-Францию? Не хочет ли подлец таким бесчестным способом избежать геройской смерти в траншеях? При малейшем подозрении на симуляцию или самострел, хитреца гарантировано ждет военный трибунал. В очень удачном случае дело закончится пожизненной каторгой. Но только если повезет. Дезертиров вообще расстреливают на месте, без суда. Ходят слухи, что однажды целая рота самовольно оставила позицию, так там быстро расстреляли каждого десятого.
Довелось и это мне видеть, слава Богу только один раз. Вот начале войны расстрелы были постоянными, мы отступали, а командование винило в поражениях солдат. Видимо, это они бараны бестолковые, составили такие хорошие военные планы. А генералы, естественно, тут совсем не причем. Но в четырнадцатом году Бог берег меня от такого зрелища, сам был ранен да в госпитале валялся. А вот в пятнадцатом, не помню уж в каком месяце, при мне расстреляли одного из нашего батальона. Как следовало из приговора трибунала, дурачок сам высунул ночью из окопа руку с зажженной сигаретой. Зная, что на этом участке работает немецкий снайпер. Разумеется, тут же получил пулю в ладонь. Уж не знаю, так ли это было, или по другому... Если так, то парень просто дурак. Классический случай самострела. Подобные случаи жандармы просекают в один момент, чему-то ведь их все таки учат. Заслуживал ли он расстрела? Не знаю. Можно было и каторгой наказать. Просто мужик не хотел умирать. Так ведь этого никто не хочет, и жандармы тоже. Потому и сидят в тылу, на дух не приближаясь к передовой. И генералы не хотят смерти, и всякая тыловая сволочь ее не хочет.
Не повезло самострельщику. Парня привязали к столбу, завязали глаза. Он даже о пощаде не просил, просто трясся так что столб дрожал, да плакал. Слезы из под повязки в три ручья бежали. Да что толку, все напрасно было. Прочитали приговор, забили барабаны, раздалась команда. Специальный взвод дал зал из винтовок... Вот и все. Разошлись молча. Не знаю, многие ли сочувствовали ему, но к его палачам добрых чувств никто не испытывал, это уж точно.
Продолжение следует...
