Liasta

Верден. Мясорубка дьявола

Верден. Мясорубка дьявола II

Верден. Мясорубка дьявола III

Верден. Мясорубка дьявола IV

Верден. Мясорубка дьявола V

Верден. Мясорубка дьявола VI

Верден. Мясорубка дьявола VII

Верден. Мясорубка дьявола VIII

Верден. Мясорубка дьявола IX

Верден. Мясорубка дьявола X

Для ЛЛ. В э ч м  н п ст  и вч спс.

Остановка тевтонского наступления была вызвана не только истощением людских и материальных ресурсов Германии. На то были и иные причины. С самого начала Верденской операции генерал Жоффр бомбардировал всех союзников Франции просьбами о немедленной помощи. На конференции командования союзников в Шантильи состоявшейся 12 марта 1916 года, он умолял английское командование начать наступление на реке Сомме раньше запланированного срока – это вынудило бы немцев остановиться под Верденом и дать французским войскам столь долгожданную необходимую передышку. Чопорные англичане ответили вежливым, но твердым и решительным отказом. Британские войска еще не готовы к проведению серьезной наступательной операции. Мы выступим только в запланированный срок, летом 1916 года, как и обещали. Не обессудьте. Раньше не можем, и все тут.

Тогда генерал Жоффр обратился к России. Санкт-Петербург согласился исполнить просьбу истекающего кровью союзника. 18 марта 1916 года русские войска перешли в наступление на Восточном фронте, в районе озера Нарочь. Эта абсолютно неподготовленная операция закончилась провалом и дорого обошлась нашим войскам. Однако Париж мог торжествовать: 22 марта 1916 года немецкое наступление под Верденом прекратилось. Проклиная все на свете, генерал Фалькенгайн вынужден был обратить свое внимание на Восток и перебросить туда четыре полноценные дивизии, сняв их с Верденского направления. Французская армия вновь получила так необходимое ей время. Генерал Жоффр правильно использовал оперативную паузу, сложившуюся под Верденом в конце марта 1916 года. Ему наконец-то окончательно удалось договорится с английским командованием о переброске четырех корпусов Десятой армии из района Арраса под Верден. Британцы согласились заменить уходящие французские полки своими солдатами (редкий случай для англичан). Прибытие свежих частей резко усилило боеспособность линий французской обороны. Разумеется, переброска столь мощных сил не могла быть не замечена германской военной разведкой. Штабу Эриха фон Фалькенгайна стало достоверно известно: на защиту позиций этого укрепленного района прибыли новые, полноценные дивизии, еще не побывавшие в огненном кошмаре Вердена. Притом французы провели эту перегруппировку, не ослабляя всего Западного фронта в целом. Но немецкое командование это ничуть не смутило.

Отбросив русские войска и стабилизировав Восточный фронт, Берлин снова обращает свой взгляд на Верден. Кайзер Вильгельм II упрямо повторяет: в 1870 году судьба Франции решилась в Париже. На этот раз, все должно произойти в Вердене. «Наступление на Верден длится уже пять недель. Оно стоило очень дорого и дало незначительные результаты. Французы после короткого замешательства оправились, подтянулись и продолжают подтягивать новые подкрепления. Но Верден должен быть взят во имя престижа — главной цели войны. Взять Верден надо осадой», - вот ответ Эриха фон Фалькенгайна генералу Гальвицу, командующему немецкими войсками на левом берегу Мааса и умолявшего прекратить атаки на этом участке фронта. В немецком Генеральном штабе царит растерянность: продолжать наступление на Верден бессмысленно, его защищают лучшие части армии противника, если нам и удастся его захватить, то лишь ценой безумных потерь. Но стоит ли престиж такого количества наших жертв? Ведь людские резервы Германии отнюдь не бесконечны, они уже здорово пострадали в боях четырнадцатого и пятнадцатого годов. Не лучше ли перейти к глубоко эшелонированной обороне?

Однако генерал Эрих фон Фалькенгайн неумолим. По данным разведки англичане планируют крупное летнее наступление в районе реки Сомма. До лета они не смогут выступить по причине природных условий и мы должны использовать это время наилучшим образом. Изматывая врага беспрестанными боями в районе Вердена, мы постараемся оттянуть туда те французские части, которые готовятся к летнему наступлению союзников. А обескровленный противник стоит не много. К лету 1916 года Франция должна насмерть истечь кровью здесь, в Вердене, и навсегда выйти из войны. Генерал Фалькенгайн предлагает сконцентрировать все усилия в районе левого берега реки Маас против высот 304,0 и Морт-Омм Верденского участка фронта. Прорыв этих рубежей вскроет французскую оборону и распахнет ворота Вердена. После тщательного анализа ситуации Генеральный штаб Германской империи согласился с мнением своего шефа.

Для выполнения этой задачи была создана специальная оперативная группа под командованием генерала Гальвица, подчиняющаяся напрямую начальнику германского Генерального штаба. В состав группы входили следующие силы: Шестой резервный корпус (командующий генерал фон Гослер), состоявший из четырех пехотных дивизий и одной бригады; и Двадцать второй резервный корпус (командующий генерал фон Фалькенгайн, старший брат главного идеолога Верденской операции), имевший в своем составе три пехотные дивизии (данные части участвовали в боях на левом берегу Мааса с самого начала наступления и понесли огромные потери. Для их восполнения немцы были вынуждены перебросить свежие подразделения из Двенадцатого резервного корпуса). Оперативная группа Гальвица была усилена внушительным артиллерийским парков в числе восьмидесяти пяти батарей тяжелой артиллерии, под командованием генерала фон Меккель.

Германия вновь сконцентрировала силы для нового удара. Снова бесконечные железнодорожные составы с боеприпасами, орудиями, людьми, нескончаемыми реками потекли к немецким позициям. Французы должны быть сломлены! Должны! Верден будет взят любой ценой, чего бы это не стоило! Новый виток противостояния не заставил себя долго ждать. В последних числах марта 1916 года Германия вновь перешла в наступление под Верденом.

Наученный горьким опытом генерал Гальвиц использует новую тактику. После неудачных попыток прорвать французскую оборону относительно широкими фланговыми ударами, теперь немцы пытаются предпринять серию локальных атак на левом берегу Мааса. Для захвата каждого укрепленного пункта, теперь выделялись мощные, численно превосходящие французов подразделения, усиленные тяжелым вооружением и поддерживаемые огнем крупнокалиберных орудий. Немцы старались полностью окружить каждый отдельный рубеж, уничтожив его защитников плотным артиллерийским огнем, с последующим захватом укрепления пехотными цепями. Мощь артиллерийского огня была поистине ужасающей - в данный период Верденского противостояния, германские войска ежедневно расходовали от девяти до одиннадцати железнодорожных составов боеприпасов! Затем следовала концентрация пехотных подразделений и овладение новым укрепленным пунктом. Такая тактика действительно стала приносить плоды.

30 марта пало укрепление Ксермамениль. Медленно, но верно, германские части буквально пробивали французскую оборону. На следующий день, 1 апреля 1916 года, французское командование вынуждено отдать приказ об отводе своих частей на новые рубежи обороны, в виду серьезной опасности их окружения противником. Несколько суток, до 5 апреля включительно, беспрестанно велся страшный огонь по линии Окур – Вассенкур – Палявис. На каждое из этих небольших укреплений обрушилось больше десяти тысяч снарядов! Все защитные сооружения были начисто уничтожены чудовищным шквалом огня. Там уже не было ни окопов, ни ходов сообщения. Там просто не осталось ничего. Только страшно перепаханная и обожженная огнем земля. Один из переживших этот обстрел, в последствии вспоминал: «Это был такой сосредоточенный обстрел тяжелыми снарядами, подобного которому у нас еще не было за всю компанию. Земля под нами содрогалась, поднималась и качалась, снаряды всех калибров обрушивались на наш угол. Траншеи больше не существовало, она была засыпана доверху. Люди прятались в воронки от снарядов, где их вскоре при каждом взрыве засыпало сверху грязью. Дышать не было возможности. Солдаты, ослепленные или раненые, ползали с криками, падали в воронки и умирали, обрызгивая других своей кровью. Это был настоящий ад!».

Но даже не смотря на такой кошмарный огонь, французские части стояли насмерть. И дух солдат Франции горел. Об отступлении не думал никто. Войска оказались готовы до последней капли крови отстаивать свои позиции. Шестьдесят девятый полк защищавший Палявис, погиб на своем рубеже практически полностью, но не отступил ни на шаг (в живых остался только один израненный солдат, чудом сумевший доползти до своих). От защитников Окура остались в живых только один майор, капрал и трое рядовых. Из числа участников обороны пункта Вассенкур уцелели только лейтенант, да маленькая горстка солдат. Один из героев сражения за Окур майор Ванье (получивший три ранения, он был принят немцами за мертвого, но нашедший в себе силы добраться до своих), гордо говорил: «Каково бы не было число немцев, мы будем держаться до последнего, и не пройдет ни один из них, пока мы живы».

Слова майора Ванье были чистой правдой. Немецкий молот страшно и размерено бил в наковальню французской обороны. Однако истекающая кровью Франция, еще находила в себе силы держать кошмарные удары немецких войск. Об отступлении, или тем более сдаче, не говорил никто.

Мужчины войну оплачивают своей кровью.

Женщины — своими сыновьями.

Этот кошмар начался сутки назад. Отдохнувшую и полностью укомплектованную роту снова перебросили на дьявольское место – высоту Морт-Омм. Теперь я точно знаю, что преисподняя имеет свое название. Она именуются не словом ад, ее настоящее имя Верден. А Морт-Омм это ее предместье. Мы догадывались об этом направляясь туда, но точно еще не знали...

Вот уже в который раз за эту войну, больше половины солдат в моей роте снова новички, лет под тридцать, а то и под тридцать пять. До прибытия на передовую они пробыли в учебном подразделении всего лишь три месяца. Чему можно научить за столь короткий срок? Ходить строевым шагом, отдавать честь начальству, колоть штыком мешок с опилками, заряжать винтовку, да несколько раз бросить тренировочную гранату. Но что бы выжить на фронте этого совершенно недостаточно. Поэтому при формировании взводов, уже по традиции, как всегда, стараюсь распределить новобранцев поровну с опытными вояками. Используя любое затишье, они всячески стараются научить их великой истине окопного бытия: умению выжить. Выжить на этой чертовой войне. Выжить, убивая при этом других.

Это совсем не простая наука. Тут много чего надо уметь. Как содержать оружие в безотказном состоянии, брать правильный прицел при стрельбе, мгновенно находить укрытие от артиллерийского огня, быстро надевать защитную маску, определять по свисту снаряда калибр орудия, куда лучше колоть штыком и как правильно рубить лопаткой, да ох еще сколько знаний требует от солдата война! А сражение - это строгий экзаменатор, у него нет возможности попросить для себя повторную передачу. Провалил, и все – могила с деревянным крестом будет твоей оценкой. Да и это если крупно повезет, ибо в большинстве случаев никакого креста не будет. Так и останешься лежать гнить словно бродячая собака. Но помимо знаний необходимо и везение. Бывают ситуации, когда от человека ничего не зависит. Абсолютно ничего. Разорвется снаряд вроде бы как и далеко, а глядь – осколок точно кому-то артерию перебил. А другого, раз - накрыло точным попаданием, кажется на куски должно разорвать парня, ан нет. Только землей присыпало, да контузило слегка. Повезло, одно слово. Те, кто выдержали такой экзамен, и на знание, и на везение, собраны преимущественно из остатков других подразделений. Да дополнены теми, кто вернулся из госпиталей. Короче сейчас, на всю роту знакомых лиц наберется всего лишь полтора-два десятка. Остальные или в земле или в госпиталях. От осколков, от пуль, от штыков, от газа и огня.

Да вот, извольте, яркий пример везения. Не иначе как в последний выход нас знатно накрыло минометным огнем. Приказ был четким и ясным: любой ценой добраться до наших траншей. Помощь в окопах просто необходима. Боши, видимо засекли периодичность подхода новых подразделений и подтащив минометы, устроили нам сущую преисподнюю. Отойти назад невозможно, это гарантированный расстрел для меня, как для командира, да и рядовым тоже не поздоровится, в лучшем случае пожизненная каторга. Ни о каком беглом марше не могло быть и речи, иначе бы попросту разорвало всех. Сначала добирались короткими перебежками между разрывов. Чуть заслышим новый свист – тут же все ныряют в воронки, прячась от разлетающихся осколков. Наконец, огонь стал просто нестерпимым, не то что передвигаться, а нос от земли поднять невозможно. Кругом гул, грохот, свист. Целых деревьев давно нет, а вот их обломки, равно как и остатки бревен с разбитых блиндажей, летают по воздуху как спички. Пытаться подать какую-то команду просто бессмысленно, сам своего голоса не слышишь, а уж другие тем паче. А обстрел все сильнее и сильнее. Земля дрожит с каждым разрывом, при близких попаданиях сразу всего засыпает с головой, рот, уши и нос давно плотно забиты землей. В промежутках между взрывами слышен только писк в оглохших ушах, да прорывающиеся сквозь него дикие крики. Значит, еще кому-то не повезло. Помочь все равно сейчас нет никакой возможности, ты все сильнее прижимаешься ко дну воронки, стараясь змеиными движениями залезть еще глубже в землю. Мысли в голове только одни: эта мина легла рядом, слава Богу не моя, дай Господи и следующей туда же… Новый воротящий душу свист – и снова повторяешь про себя, как заклинание: не моя, не моя, не моя… Ну что тут от тебя зависит?

Ослабела немецкая пальба, ожили наши орудия, наконец-то можно поднять головы и осмотреться. Да добрая четверть часа пройдет, прежде чем первые солдаты начинают приходить в себя. Глядь, а половина взвода Жерома – в клочья, да и в остальных взводах тоже не слабые потери. Кого на куски разнесло, одного даже на ближайшее чудом уцелевшее дерево зашвырнуло. Точнее сказать, не его, а то что он него осталось. Другому разнесло голову отброшенной балкой из блиндажного перекрытия. Многих искалечило. Несколько контуженых. Трясутся, не понимая ничего, что происходит во круг. Словом, жуть с мутью, а всего то простой обстрел!

Но делать нечего. Двоих оставили для оказания первейшей помощи, вестового в тыл с сообщением, а сами вперед, на позиции. Бежали резво: во-первых, новый обстрел может начаться когда угодно, а во-вторых, дикие крики раненых подхлестывают лучше всякой плети. В итоге, добрая четверть роты выбыла из строя даже не дождавшись прямого соприкосновения с противником. Как тут объяснить? Прятались от мин все вместе, однако кто-то погиб, кто-то искалечен, а на ком-то ни царапины. По какому принципу мины выбирают своих жертв? Судьба, случай, везение, Божья воля или Божье попущение? Увы, точный ответ не знает никто.

О Боге следует вообще сказать особо. На передней линии солдат становится очень религиозным. Постоянное присутствие смерти вызывает у человека непреодолимую, ни с чем не сравнимую потребность искать защиты и покровительства у высших сил. Уж где-где, а на фронте все безбожие вылетает из человека в момент. Это дома он по пьяному делу храбро издевался да потешался над стареньким сельским кюре! Это дома он нагло похвалялся, дескать я, и только я, хозяин своей судьбы! А тут передовая быстро, а самое главное, доходчиво объясняет: ты здесь не плохой и не хороший, не добрый и не злой, не умный и не глупый, не сильный и не слабый. Ты здесь ВООБЩЕ НИКТО! Ты здесь - НИЧТО! Здесь на все промысел Божий, да дело Божьего случая, запомни это раз и навсегда дурачок смешной! И молись крепче Богу, ты, хозяин своей судьбы, может тогда и на своих двоих до дома доскачешь!

Так что с началом войны католическая вера Франции может смело праздновать свое новое рождение. Число заблудших овец, которые с искренним раскаянием вернулись в лоно матери-церкви, увеличивается с каждым артиллерийским обстрелом, с каждым выходом на передний край. Очень многие атеисты быстро успели поменять свои религиозные убеждения. Полковые кюре просто засыпали от изнеможения, слушая изливавших им душу грешников. Высшее командование вынуждено было в срочном порядке максимально увеличить штат святых отцов.

Но самый истово верующий человек сведи моих солдат это конечно же Ивер Лере. Да, да, тот самый. Снайпер из взвода Жерома. Он молится всегда, когда не стреляет. И утром, и в обед и вечером. Завсегдатай и любимец полкового кюре. Исповедоваться готов по семь раз на дню. Причащается с таким искренним трепетом и благоговением, что и святые раннего христианства могли бы позавидовать. Вообще довольно странно: человек, убивающий больше всех, оказывается самым религиозным. Готов поручиться, что за эту войну он один настрелял бошей на целое кладбище. Причем, немалых размеров. Но убийство немцев сам Лере грехом не считает. Ему приказали — он и делает, какой с него спрос. А приказали бы стрелять англичан или итальянцев — уверен, что с таким же рвением валил бы и их. К тому же кюре как-то объяснил ему, что немцы вообще не нашей веры и Римской церкви не признают, веруют в какого-то еретика Лютера, давно проклятого святым Римом, так что бить их дело угодное Богу. После такого открытия Лере был потрясен. Выходит, эти гады еще и безбожники! Мыслимо ли такое святотатство: не принимать учения святой католической церкви! Да разве они люди? Дикое зверье теперь вызывает у него больше уважения! Последствия разговора Лере с нашим священником не замедлили сказаться в следующем же бою: он взялся за дело с удвоенным рвением и стрелял бошей просто по страшному. Такие вот дела. При этом он почти всегда молчит, вообще не пьет и никогда не сквернословит. Даже не курит. А уж если и открывает рот, то что ни слово — то крест. На мой прямой прямой вопрос о причине такой веры он долго молчал. А затем собрался духом, и перекрестясь ответил, что очень хочет попасть в рай. Я прямо обалдел от такого расклада, если честно. Уж где-где, а в раю-то снайперу самое место. Как выразился ставший свидетелем этой сцены Гийом, просто Лере сам понимает, что в ад при таком послужном списке, его точно не пустят. Вдруг он там еще самому дьяволу башку прострелит?

Однажды, за два дня до выступления на позиции, к полковому кюре на исповедь выстроилась такая очередь, что я аж присвистнул. Получить отпущение грехов изъявила желание вся моя рота, вся до последнего человека! К моему немалому удивлению на исповедь отправился даже Гийом. Факт появления в исповедальне других взводных для меня естественен и очевиден. Жером, он хоть и парижанин, но только корчит из себя вольнодумца, однако в глубине души точно верит в Бога. Лефуле, ну тут ничего другого и ожидать нельзя. Как и все крестьяне, он очень набожен. За любое богохульство у себя во взводе враз челюсть любому вышибет. Но Гийом! Марселец, вечный ругатель, гуляка, пьяница и весельчак! Да под самым кошмарным обстрелом он даже никогда не крестился! И тут – на исповедь! Такое чудо вижу в первый раз. Причем, за всю эту проклятую войну. Шокирован не только я один, удивленно переглядывается все солдаты. Никто и никогда не считал его даже отдаленным подобием верующего человека. Без проблем могу представить его рассказывающим как, и при каких обстоятельствах он пьянствовал и веселился с продажными девками. Или какие обстоятельства вынудили его лечь спать одному и трезвым. Если такое хоть пару раз было в его жизни. Но вообразить этого извечного похабника склонившимся перед кюре, и просительно бормочущего тихим голосом: прости меня святой отец, ибо грешен я… Нет, это определенно выше моего воображения Не иначе нас и впрямь ждет что то очень серьезное.

Гийом закрылся в исповедальне надолго. Ожидающие очереди солдаты строят предположения на предмет того, что там сейчас происходит. Кто-то всерьез утверждает, что кюре вот-вот выпадет оттуда мертвецки пьяным, а мой веселый взводный выйдет, довольно скалясь и распевая похабную песенку. Некоторые заключают пари на такой исход событий, или на нечто подобное. Честно говоря, абсолютно не исключаю этого варианта. Но, слава Богу, все обошлось. Облегчив душу, наш неунывающий доселе весельчак вышел с чрезвычайно озабоченным выражением лица. Подойдя ко мне, вполголоса объясняет: - видишь ли, командир, только сейчас задумался. Я ведь с первого дня в этом дерьме, с четырнадцатого года. И ведь даже ни разу оцарапан не был. А это очень плохой знак. Точно, тебе говорю, либо хлопнут скоро, либо страшно искалечит. Вот я и на всякий случай, это… ну… и… сходил, - объясняет он причины своих духовных исканий, жестом показывая на исповедальню.

– Командир, все также тихо говорит он, – я могу тебя просить тебя об одном одолжении… - Гийом запинается, его лицо делается торжественным и сосредоточенным, а потом почти шепотом добавляет - как друга…

Моему удивлению нет предела. Да что с ним сегодня такое? Что за дурацкий вопрос? Он что, совсем спятил? Конечно, какой тут разговор может быть, сделаю все что смогу!

– Если… это… в общем… если боши меня грохнут, - тут он осекается и молчит. Затем собирается духом и также полушопотом продолжает. - Ну, ты это … пожертвуй пожалуйста пятьдесят… нет… нет, лучше целых сто франков на мессы за упокой моей души, ладно? – Гийом вопросительно смотрит на меня.

Я стою совершенно обалдевший. Чего, чего, но такого не ожидал. Видать, даже у него нервы сдали. Беру себя в руки, крепко сжимаю ему плечо и тихим, но твердым голосом обещаю выполнить просьбу. Гийом горячо благодарит, и развернувшись, уходит к своим. На моей памяти это первый случай, когда за весь разговор он ни разу не выругался.

После коллективно-массового покаяния рота возвращается к обычным земным делам. А их как всегда, хоть отбавляй. Во всей линии фронта вокруг Вердена идут жуткие бои. Немцы, не считаясь с потерями, беспрестанно атакуют наши позиции. Но теперь командованию известны направления их главных ударов и оборона уже давно глубоко эшелонирована. В этот раз на переформирование нам дали десять дней. Все время мы рыли новые линии обороны или копали огромные братские могилы для своих убитых. Их много. Их очень много. С тыла конвейером едет транспорт набитый свежесколоченными гробами. Похоронная команда без устали, сменяя друг друга, раскладывает в них тела. Полковые кюре просто физически не имеют возможности молиться за каждого погибшего по отдельности. Так что на тот свет провожают большими пачками. Положили гробов на целое поле, пробормочет святой отец молитву себе под нос, окропит землю святой водой, перекрестит всё на четыре стороны, и готово. Все уже в царствие небесном, если верить ему.

Огромные поля в окрестностях Вердена усеяны могильными крестами. Убеждаешься, что человек привыкает почти ко всему. В детстве я до ужаса боялся покойников. Теперь даже не обращаешь внимания на такие пустяки, ибо знаешь точно – они больше никогда не встанут. Многим из них и встать то будет не на что в день Страшного Суда. Куски разорванных артиллерийским огнем людей, кучей сваливают в один гроб. Так что под одной деревянной крышей запросто могут оказаться останки десяти-пятнадцати человек. Это если набивать гроб под завязку доверху. Объяснение весьма простое: мертвым уже один черт, а если деревянный ящик предоставлять на каждый кусок обожженного человеческого мяса, то во Франции скоро не останется ни одного дерева.

В этот раз гробы и впрямь заканчиваются скоро. Поэтому теперь процедура похорон упрощается. Всех укладывают в братские могилы, один к одному, просто засыпая тела землей вперемешку с негашеной известью. Ты защищал эту землю, значит, честно выслужил себе право улечься в ней в полный рост. Картина, конечно, не для слабонервных. Новичков страшно рвет от такого зрелища. Бледные от ужаса, тлетворного запаха разлагающейся плоти и постоянной рвоты, они трясущимися руками они разбивают кирками подмерзшую землю, готовя последнее пристанище своим товарищам. А ведь многие из них еще вчера были живы. Но все мы люди. И каждый, кто в этот момент остервенело взмахивает тяжелой киркой, думает – а если и для меня завтра вот так копать будут? Могут. Запросто могут. С этим делом здесь проблем нет. При таких работах порции пинарда разумеется увеличивают, но с расшатанной солдатской психикой не справляется даже алкоголь.

Зато у солдат похоронной команды, по-моему, вообще нет нервов. Они деловито раскладывают трупы в ряд, пересыпают мертвецов негашеной известью, а затем укладывают на них следующую партию. При этом, даже не вынимая сигарет изо рта. Процесс сопровождается беспрестанными шутками и прибаутками в адрес покойников. Мол, вот, лежи друг, сейчас мы к тебе соседей подселим, что б не скучно тебе одному было, ну и все в таком же духе. Странно, как еще песни не поют. К ребятам из похоронной роты относятся со страхом и патологическим ужасом. Многие истово крестятся, увидев их. Все знают – шанс попасть в их цепкие руки здесь есть у каждого. И притом, шанс не маленький.

В этом сражении наши отцы-командиры действуют по принципу постоянной подачи свежей крови. Подразделение находится на передовой от четырех до пяти суток, после чего тех кто остался отводят в тыл, а их сменяют свежие части. В тылу дается десять – двенадцать суток так называемого отдыха, представляющего собой беспрестанное рытье земли. Или траншей, или могил. А как правило, и того и другого в порядке очередности. В перерывах между земляными работами солдаты устанавливают ряды колючей проволоки, разгружают боеприпасы, тянут линии связи. Но есть и масса плюсов. Здесь нет риска смерти в любую минуту, не так громко слышна канонада, сюда не доползет газ, можно каждый день мыться и бриться, плюс – все едят до отвала. Конечно, тут запросто можно нарваться на какую-нибудь тыловую крысу, требующую отдания себе чести по всем строгим правилам военного устава, с переходом на строевой шаг за три метра от начальства. Один из моих, молоденький Этьен Леблан, угодил за это под арест на трое суток. Стал оправдываться дурак, мол не заметил господина капитана, вместо того, что бы тупо есть этого осла глазами. Су-лейтенант Гийом, обеспокоенный за судьбу земляка, быстро нашел нужные концы в караульной роте, и парень весь срок вполне прилично питался.

Хотя это пустое, хорошо еще, что так дело кончилось. Но слава Богу - большинство фронтовых офицеров вменяемые люди, не обращающие внимания на такие пустяки. Разумеется, дисциплина нужна, никто не спорит, однако на переднем крае ритуальные правила субординации всегда действуют вполсилы. Пуля - она ведь не разбирает, кто перед ней. Солдат – так солдат, офицер – так офицер. Ей один черт кого убивать. К чинам свинец, отрава и осколки совершенно равнодушны. Одним словом, в тылу совсем не самое плохое житье для солдата. Отдохнувшие таким образом части, снова направляются под огонь Вердена.

Многие пытаются попасть в лазарет любым путем. И здесь солдатская выдумка поистине не иссякаема. Кто-то жрет всякую гадость, некоторые даже стреляют в ногу или руку, мотивируя рану ошибкой при чистке оружия. Один даже схватился ладонью за раскаленный ствол пулемета. Говорят, будто некоторые доктора прямо разбогатели на выдаче липовых направлений в далекий тыловой госпиталь. Что ж, верна пословица: кому война, а кому мать родная. Но полевая жандармерия тоже не даром свой хлеб ест. Каждый случай тщательно изучается: не обманул ли кто заботливую Родину-Францию? Не хочет ли подлец таким бесчестным способом избежать геройской смерти в траншеях? При малейшем подозрении на симуляцию или самострел, хитреца гарантировано ждет военный трибунал. В очень удачном случае дело закончится пожизненной каторгой. Но только если повезет. Дезертиров вообще расстреливают на месте, без суда. Ходят слухи, что однажды целая рота самовольно оставила позицию, так там быстро расстреляли каждого десятого.

Довелось и это мне видеть, слава Богу только один раз. Вот начале войны расстрелы были постоянными, мы отступали, а командование винило в поражениях солдат. Видимо, это они бараны бестолковые, составили такие хорошие военные планы. А генералы, естественно, тут совсем не причем. Но в четырнадцатом году Бог берег меня от такого зрелища, сам был ранен да в госпитале валялся. А вот в пятнадцатом, не помню уж в каком месяце, при мне расстреляли одного из нашего батальона. Как следовало из приговора трибунала, дурачок сам высунул ночью из окопа руку с зажженной сигаретой. Зная, что на этом участке работает немецкий снайпер. Разумеется, тут же получил пулю в ладонь. Уж не знаю, так ли это было, или по другому... Если так, то парень просто дурак. Классический случай самострела. Подобные случаи жандармы просекают в один момент, чему-то ведь их все таки учат. Заслуживал ли он расстрела? Не знаю. Можно было и каторгой наказать. Просто мужик не хотел умирать. Так ведь этого никто не хочет, и жандармы тоже. Потому и сидят в тылу, на дух не приближаясь к передовой. И генералы не хотят смерти, и всякая тыловая сволочь ее не хочет.

Не повезло самострельщику. Парня привязали к столбу, завязали глаза. Он даже о пощаде не просил, просто трясся так что столб дрожал, да плакал. Слезы из под повязки в три ручья бежали. Да что толку, все напрасно было. Прочитали приговор, забили барабаны, раздалась команда. Специальный взвод дал зал из винтовок... Вот и все. Разошлись молча. Не знаю, многие ли сочувствовали ему, но к его палачам добрых чувств никто не испытывал, это уж точно.

Продолжение следует...

Верден. Мясорубка дьявола

Верден. Мясорубка дьявола II

Верден. Мясорубка дьявола III

Верден. Мясорубка дьявола IV

Верден. Мясорубка дьявола V

Верден. Мясорубка дьявола VI

Верден. Мясорубка дьявола VII

Верден. Мясорубка дьявола VIII

Верден. Мясорубка дьявола IX

Для ЛЛ. В э ч бд к к рл и а спс.

Атака отбита. Выставив наблюдательные посты, возвращаемся в траншеи. Все возбуждены до крайности. Приказываю осмотреться и провести перекличку. Потери не малые: при атаке и предшествующем ей обстреле, убито двенадцать человек, семеро ранено, из них трое тяжело. Их нужно срочно осмотреть и хотя бы перевязать. Этим уже занимается Жером с двумя подручными. Посылаю на вторую линию вестового с докладом, просьбой эвакуировать раненых и наладить проводную связь. Дальше необходимо снова укреплять блиндажи и траншеи. Причем немедленно. Закуриваю с третьей попытки и только сейчас смотрю на часы – около семи вечера. Мы пробыли на передовой чуть меньше четырех часов.

Во взводе папаши Лефуле событие. При обстреле один из новобранцев растерялся и не успел заскочить в блиндаж. От огня спрятался в вырытой в стене траншеи нише для раненых. Это правильно, это нормально. Сообразил, молодец. Но вражеский снаряд угодил в стену окопа, начисто засыпав его укрытие. Хватились только после переклички. Стали искать. Даже если в клочья разорвет, то что-то должно остаться. Хоть обгорелый кусок шинели, но останется. А тут ничего. Вдруг, глядь - нога торчит из земли. Быстро отрыли и представьте себе: живой! Разумеется контуженый, но жив! То, что он не задохнулся под землей, это настоящее чудо! Вот уж действительно: повезло, так повезло. Не иначе ангел хранитель стоял с парнем во время боя. И не просто стоял, а крепко держал его за руку. Даже самые видавшие виды бойцы признают, что не еще встречали ничего подобного.

Раненых успевают вынести. И в самое вовремя. Боши снова начали обстрел. Сейчас бьют мины, видимо снаряды все таки у них кончились. Мины конечно же не самая лучшая вещь, но наши блиндажи надежно защищают от них. Пробить приличный слой земли и уничтожить укрытие, сложная задача для этих плюх. Очнулись и наши артиллеристы. Теперь на вражескую позицию тоже обрушился шквал огня. Это очень хорошая новость – неприятельская пальба быстро затихает. Пользуясь передышкой, взводные отдают приказ: свободным от работ - взяться за пайки! Но половину порций необходимо оставить. Здесь никогда не знаешь, когда снова начнется огненная круговерть. Может под утро, а может и через пять минут. Если сейчас съесть все, не известно когда доберешься до еды в следующий раз. Особо нужно беречь воду. Она на вес золота. Под огнем ходить за ней с ведрами невозможно. Опытные солдаты охотно принимаются за еду, новобранцы от возбуждения пока не чувствуют голода. Сейчас их переполняет гордость. Как же, они впервые побывали в настоящем бою, пережили артиллерийский обстрел, они стреляли в наступающих бошей, вражеская атака отбита и при их участии тоже! Им спокойно объясняют: вы сами не понимаете как вы вымотались, очень скоро усталость напрочь срубит вас, еще неизвестно сколько здесь сидеть, так что жрите пока боши дают возможность! Жрите, хоть через силу, но жрите, черт вас всех побери!

Под разрывы наших пушек выставляем усиленные караулы и отправляемся отдыхать. Если это можно назвать отдыхом. В первую очередь необходимо привести в порядок оружие, чем немедленно начинают заниматься все под строгим контролем взводных. Я здорово озадачен. Поведение бошей мне совершенно не нравится. Уж чего-чего, а упрямства этим тевтонским псам не занимать. Не такие они люди, что бы оставить нас в покое после двухчасового обстрела и одной атаки. Уверен, настоящий сюрприз ждет либо ночью, или на рассвете. Вызываю командиров взводов. Все до одного согласны со мной полностью. Неожиданно в голову приходит мысль: а что бы мы делали на их месте? Жером высказывается первый. Если под утро ветер будет в нашу сторону, я бы пустил газ одновременно с артиллерийским обстрелом. В случае везения, многих угробить можно. А затем бросил бы в атаку пехотные цепи. Мысль очень дельная. Гийом вносит встречное предложение. Отправить в тыл вестового с просьбой обстрелять позиции неприятеля за полчаса до рассвета. Грамотный заградительный огонь может здорово помешать газовой атаке, а примерные координаты мы сейчас сами определим. На том и решили. Объявляю общий подъем в половине шестого, прошу дополнительно осмотреть защитные масти. В случае вражеского обстрела их следует немедленно надеть не дожидаясь сигнала о начале газовой атаки. Все соглашаются.

Установка координат для запрошенного нами огня занимает не более получаса. При помощи биноклей рассчитываем необходимые точки, наносим их на схему и готово. Конечно, такой расчет груб и примитивен, но все лучше чем ничего. Пишу рапорт об артиллерийской поддержке на рассвете, прикладываю схему и отправляю в тыл. Вестовой вернулся через полтора часа. Ответ неутешительный: командование батальона услышало мою просьбу и передаст ее вышестоящему начальству. Все ясно. Значит, утренний огонь маловероятен. Пока мое донесение рассмотрят, в лучшем случае сутки пройдут. Так что остается надеяться только на себя.

Вызванная суматохой последних дней усталость быстро берет свое. Только страшным усилием воли заставляю себя вычистить свои револьверы. У меня их два. В ближнем бою это хорошее и удобное оружие, предохранителя нет, револьвер всегда готов к стрельбе. А стрелять за время проведенное на фронте, я научился довольно прилично. Движения автоматические, не думаю ни о чем, огрубевшие, грязные пальцы сами делают всю работу. Наконец оружие в порядке. Больше ничего не помню. Заснул даже прежде чем лег, напрочь провалившись в глубокий вязкий омут окопного сна…

Пробуждение оказалось тяжким. От страшного взрыва меня сбросило с нар на землю. Блиндаж стонал от близких разрывов всеми бревнами. Черт, готов даже поручится что земля в траншее ходила волнами. О том, что бы высунуть нос наружу не могло быть и речи. Через пару минут понял – боши сумели подтащить на огневые орудия тяжелого калибра. Значит, теперь нам достанется по полной. Позиции просто утонули в лавине вражеского огня. Сейчас их корректировщики работают блестяще. Даже по разрывам снарядов понимаю: прицел взят довольно точно. К защитной маске удается добраться с третьей попытки. До этого меня дважды швырнуло на землю. Боль от ушибов не чувствуется, она придет позже. Из-за сплошной завесы пыли ничего не вижу, но механическими движениями натягиваю на голову маску. Лежа в расшатывающемся под ударами блиндаже молю Бога, что бы все их нацепили. С одной стороны успокаиваю себя: такое приказ был отдан мной вчера вечером. С другой – при такой пальбе многие со страху и имени своего не вспомнят, не то что додумаются маски надеть. А обстрел не утихает. Постепенно звук разрывов меняется. Понятно, огонь переносится на площади рядом с траншеей. Хотят добить остатки колючки, а воронки от разрывов это неплохие окопы для атакующих стрелков. Сквозь дверные щели заползает легкий туман. Господи помилуй, газ!

Из блиндажа выскакиваю пулей. Но линия окопов уже на половину заполнена светлой дымкой. Но это не туман. Это смесь хлора с фосгеном. Страшная штука, хуже и придумать ничего нельзя. Неожиданно сверху раздается тупой звон. Кто-то из наших уцелевших наблюдателей вылез из укрытия, добрался до подвешенной снарядной гильзы и изо всех сил начал лупить по ней штыком. Звучит сигнал газовой атаки. Там и здесь раздаются выстрелы. Дополнительное предупреждение и команда на выход. Я тоже стреляю вверх из револьвера. Но вот вражеский обстрел прекращается. Сейчас они попрут. И притом попрут сильно. Меня душит злоба. Если бы наши подкинули огоньку как мы и просили, скорее всего дело обошлось бы без газовых объятий. А сейчас сиди в этом облаке ядовитого дерьма.

Теперь нам пришлось очень тяжко. Под прикрытием газа вражеские гранатометчики и огнеметные расчеты сумели подойти очень быстро и залечь в воронках оставленных немецкими снарядами. Струи пламени сожгли с добрый десяток моих, всех, кто не успел спрятаться. Объятые огнем, они дико вереща катались по брустверу, падали вглубь траншеи, задыхались от скопившегося там газа, рвали себе глотки от страшного удушья. В наши позиции угодило немало гранат. Часть сумели сбросить в глубь окопов, остальные разорвалась на позициях, калеча тех, кто был рядом. Если бы не своевременно вытащенные пулеметы вряд ли бы от моей роты остался хоть один человек. Теперь пулеметный огонь ведется беспрерывно, ни один из этих скотов не должен и приподнятся безнаказанно! Свинцовые струи сумели охладить пыл атакующих, не давали шевельнутся затаившимся в воронках огнеметчикам. Очень скоро в себя пришли все. На бошей обрушился гранатный дождь, так близко они сумели подобраться. За спиной стали бить наши орудия. Ну наконец то!

Услышав разрывы своих орудий, ощутил жестокую радость – все, теперь эти псы в западне. Отойти назад они не смогут, все здесь останутся. К тому же газовое облако над позицией рассеял сильный ветер, а снятые маски сразу же сказались на точности стрельбы. Боши пытаются отступить, но падают под нашими выстрелами. Пулеметная очередь угодила прямо в огнеметный баллон. Его хозяин даже не вспыхнул, он просто взорвался, взметнувшись в небо огромным огненным столпом. По линии пронесся радостный гул – огнеметчиков все ненавидят лютой ненавистью, поделом ему. Под нашим огнем оставшиеся в живых пытаются уползти назад как крысы. Короткими перебежками отбегают к своим позициям, прячутся в воронках. Но не тут то было. Наш огонь только увеличивается с каждой минутой. Боши бегут, и мы взялись за винтовки с удвоенной силой. Почти любой кто поднимал из своего укрытия голову, тут же получал пулю. Свинцовый ливень пулеметов смертельной косой собирает свою жатву. Только очень и очень немногим из бошей удалось вернутся к своим.

В окопах жуть. В страшно изогнувшихся позах лежат те, кто задохнулся газом. Разорванные гранатами. Сгоревшие живьем. Погибшие при обстреле. Сгинувшие от пуль и осколков. Глаза одних плотно закрыты, у других остекленевший взгляд. Хлебнувших отравы видно сразу – глаза вылезли из орбит на посиневших лицах. У тех, кто свел близкое знакомство с огнеметом, невидно глаз. Там вообще ничего не видно, так страшно они обгорели. Стонут раненые. Первую помощь они вновь получают под руководством Жерома. Как никак, но он почти успел окончить медицинский до войны. Отдав приказ о проведении переклички, я сажусь на пустой ящик из под ручных гранат. Сняв с головы каску, жадно закуриваю. В мозгу пульсирует только одна мысль: почему нас раньше не поддержали огнем? Что, сотни снарядов пожалели? Ведь в этом случае боши не смогли бы выпустить свой долбанный газ. А наших полегло бы меньше на добрую треть. Сигарета догорев, обжигает пальцы, помогая отвлечься.

Встаю. Иду по траншее. Встретившийся мне Гийом спрашивает взглядом: ты как? Отвечаю так же беззвучно. - Я? Я - нормально. А вот остальные… Неожиданно вспоминаю: - а как Этьен, мальчишка твой? Жив?

Гийом поплыл в улыбке. - Пацан мой крепкий парень. Хоть и трясся от страха, но стрелял, молодец, одно слово, знатный вояка будет!

Я киваю головой, да, это очень хорошо что он уцелел. Результаты переклички сжимают сердце. В строю семьдесят четыре человека. Меньше суток назад нас было сто шестьдесят... В тыл отправляется вестовой. Нужно сообщить о потерях и вынести раненых. Если противник даст время, хорошо бы отнести и убитых. И еще: пусть обязательно пришлют помощь. Если возможно, то побыстрее. Следующей атаки на таком рубеже нам уже не выдержать…

Если человек не прикончит войну,

то война когда-нибудь прикончит человека.

6 марта 1916 года немецкие войска по приказу генерала Эриха фон Фалькенгайна расширяют фронт наступления, начиная атаки на левом берегу реки Маас. В огонь брошены свежие части Шестого и Двадцать второго резервных корпусов германской армии. Командующий Пятой армией кронпринц Вильгельм, предлагал это сделать еще в самом начале Верденской операции, что тогда не нашло поддержки у начальника германского Генерального штаба. Но теперь генерал Фалькенгайн изменил свое мнение. Германские войска получат новую задачу: любой ценой овладеть господствующими над местностью высотами Морт-Омм и 304,0. В случае успеха это позволит перехватить часть коммуникаций Верденского укрепленного района, исключить воздействие французской артиллерии на флаги наступающих немецких подразделений и выйти на оперативный простор.

Однако сейчас время было уже безнадежно упущено. Германский удар на данном направлении возможно мог бы привести к определенному успеху в самом начале февральского наступления, но теперь он уже был попросту бессмысленным. Командующий Пятой армией кронпринц Вильгельм записал в своем дневнике: «После победоносного начала нашего большого наступления мы подошли к истощающей и дорого стоящей резне в частных, очень упорных боях. Мы утешались только сомнительным преимуществом, что страдаем меньше, чем противник».

И впрямь, утешение было более чем сомнительное. Атакующие безвозвратно утратили фактор внезапности: французские войска теперь оказались готовы к глубоко эшелонированной обороне. Генерал Петен с самого начала вражеского наступления постоянно ожидал удара по левобережным позициям и принял соответствующие меры. Что на левом берегу? - с этого вопроса, обращенного к дежурному офицеру, начинался каждый новый день генерала Петена. Сейчас командующий обороной Вердена мог поздравить себя с успехом. Его проницательность оказалась точной: французский штаб своевременно сумел правильно определить направление новой атаки противника и заблаговременно перебросил на опасный участок свежие подразделения Седьмого корпуса.

Утвержденная генералом Петеном главная позиция сопротивления на левом берегу реки Маас проходила через Авокур, высоту 304, высоту Морт-Ом, Кюмьер и соединялась в Шарни с главной позицией сопротивления правого берега. Левобережье Мааса было поделено на две зоны ответственности: от Авокура по Бетинкура (оборона возложена на Двадать девятую и Двадцать шествую пехотную дивизии и Пятьдесят первую бригаду, под общим командованием генерала Альби); и от Бетинкура до побережья реки Маас (Шестьдесят седьмая пехотная дивизия и Тридцать восьмая бригада, под командованием генерала Эмме).

Таким образом, к началу вражеского наступления командующий левобережным сектором французской обороны генерал Базелер, имел в своем распоряжении три полностью укомплектованные дивизии и одну бригаду на передовой. Кроме того, одну пехотная бригада находилась в оперативном резерве.

Бои на левобережье Мааса начавшиеся 6 марта, носили ужасающий характер. Немецкому наступлению, по традиции, предшествовала яростная артиллерийская подготовка. По воспоминаниям генерала Колэна, французские позиции на этих высотах после обстреле приобрели «…вид шумовки, отверстия которой заходят одно за другое. На обратном окате Морт-Ом и на высоте Уа проволочные заграждения во многих местах искромсаны». Но характер применения артиллерии теперь в корне изменился. Раньше немцы концентрировали огонь непосредственно на живой силе противника, что позволяло французским семидесяти пяти миллиметровым орудиям уйти из-под огня. Эти отличные скорострельные орудия вступали в действие с началом пехотного наступления, и буквально выкашивали атакующих германцев как траву. Кровавые потери вынудили германских генералов изменить тактику. Теперь главной целью огненного удара немцев, стало именно уничтожение французских артиллерийских батарей, координаты которых доставлялись при помощи воздушной и полевой разведки. Результат оправдал ожидания. В ходе мартовских боев под Верденом, целые артиллерийские дивизионы французских войск оказались уничтоженными под целенаправленным огнем германских орудий. Огневая поддержка оборонявшихся частей резко ослабела.

Атакующие медленно, но верно начали прогрызание линий обороны. 6 марта захвачены пункты Форж и высота Уа. Шестьдесят седьмая дивизия французских войск защищавшая эти рубежи оказалась полностью уничтоженной. Следующий день вновь отдается Богу войны: германская артиллерия усердно обрабатывала французские позиции беспрестанным огнем. К концу 8 марта немцам удается вытеснить противника из лесов Комбро и Кюмьера.

Но продвижение вперед обходилось наступающим очень и очень дорого. На любую атаку следовала немедленная контратака. Опорные пункты, возле которых кипел беспрестанный бой, переходили из рук в руки множество раз в течение суток. Противоборствующие стороны попросту перемалывали друг друга. Германское наступление проводилось с неслыханным, просто фантастическим упорством. Немцы шли вперед, не считаясь с потерями, в полном смысле этого выражения. Но и французские солдаты сражались исходя из принципа – ни шагу назад! И это были не пустые слова. Только за 11 марта 1916 года в боях за высоту Морт-Омм погибли один командир бригады и три командира полков! Если такие потери за один день понес старший командный состав, можно представить себе, сколько там полегло рядовых солдат и младших офицеров!

На правом берегу Мааса Германия также бросила в огонь довольно крупные силы. В атаку пошли три полноценных армейских корпуса (Третий армейский, Пятый резервный, Десятый резервный). Цель наступающих овладеть укреплениями хорошо защищенного форта Во. Здесь сражение началось ранним утром 8 марта 1916 года. Солдатам Двадцатого корпуса, защищающим правый берег Мааса, пришлось очень тяжело. В лучших традициях германской военной школы, атаке, как всегда, предшествовала мощная артиллерийская подготовка. Снова на головы обороняющихся обрушился стальной шквал. Квадрат за квадратом, методично и целенаправленно германские пушки расстреливают зарывшихся в землю французов. Снаряды, мины, газ… Снаряды, мины, газ… И этот ад продолжался целыми часами без передышки. От прямых попаданий блиндажи разлетались в клочья, взрывная волна бросала искромсанные человеческие останки на чудом уцелевшие деревья, тяжелейшие контузии сводили людей с ума, задыхаясь в парах ядовитых газов обезумевшие солдаты разрывали себе горло… Кажется, что после многочасового беспрестанного обстрела во вражеской обороне не могло быть ничего живого.

Но огневая мощь давно уже не всемогуща. Профессионально поставленная линия окопов, траншей и укрепленных блиндажей сохраняла жизни большей части укрывшихся в них солдат. Сразу после прекращение артиллерийского обстрела изо всех уцелевших окопов высовывались французские каски. Линия обороны ощетинивалась штыками, устанавливались пулеметы. Атакующих германцев встречал пулеметный и винтовочный огонь, гранаты и штыки. Не бездействовала и французская артиллерия, стальной косой опустошая наступающие части. Смерть безраздельно царила в предместьях Вердена, там для нее наступило настоящее раздолье. Захлебнувшись собственной кровью, немцы отходили назад, зализывали раны, пополняли ряды и снова лезли вперед с упорством, достойным голливудского Терминатора. Но если тому мифическому персонажу пули и осколки были не страшны, то о шедших в атаку немецких солдатах, этого сказать нельзя. Высота Морт-Омм и участок Гардомон - главные направления ударов германских войск в марте 1916 года, густо завалены телами кайзеровских солдат. Новые волны атакующих шли по трупам своих товарищей в самом прямом смысле этого слова. Пулеметный огонь скашивал их как коса траву, разрывы снарядов и гранат проделывали огромные бреши в немецких цепях, а они все шли, шли, и шли…

Не раз и не два, прорвав страшный заградительный огонь немцы достигали линий вражеских траншей, сходясь с французами в жаркой рукопашной схватке. Здесь в ход пускалось все – штыки и пистолеты, винтовки и саперные лопатки, ножи и дубинки. Это были уже не люди, а оголтелые звери: те что в синих шинелях хотели смерти тех, на ком форма серого цвета. И наоборот. Линия обороны быстро наполнялась телами зарубленных, заколотых, застреленных… Над всем этим кровавым безумием висело облако самой грязной ругани, которая только есть в немецком и французском языках. Но к обороняющимся приходили на помощь свежие силы. Потомки Нибелунгов снова отброшены. Все потери напрасны…

Однако через несколько часов все повторялось с самого начала. Уступить не хотят ни те, не другие. С обеих сторон к передовой направлялись новые, свежие части. На фронт прибывали молодые, живые и здоровые ребята, а назад везли только убитых, раненых и искалеченных. Останками тысяч трупов в обрывках синих и серых шинелей, завалены позиции между линиями траншей сражающихся армий. Не было возможности их даже похоронить. Еще очень долгое время после окончания Первой мировой войны на полях Вердена в огромных количествах находили человеческие кости… Тылы противоборствующих сторон усеяны могильными крестами, и эти огромные поля смерти постоянно расширялись. Лазареты переполнены, одуревшие от постоянной крови и нечеловеческой усталости хирурги, падали с ног. Операционные бригады работали по шестнадцать, а порой и по семнадцать часов в сутки. Но от этого раненых не становилось меньше. «Кровавая баня, резня, бойня — я просто не могу найти подходящего слова, что бы выразить свои чувства. Ад не может быть столь ужасен», так вспоминал мартовские бои под Верденом один из уцелевших французских солдат.

Словно гигантский насос Верден засасывал в недра своей дьявольской пасти все новых и новых живых людей. Страшная мясорубка беспрестанно, равнодушно, неутомимо и неумолимо, перемалывала в своем огненном зеве французскую и немецкую молодежь. Она превращала их в кровавое месиво вперемешку со сталью, свинцом, осколками, огнем, газом, шрапнелью… Этот жуткий адский винт не знал никакой усталости, он вращался постоянно. Час за часом, день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем…

Серьезные изменения произошли и во французской оборонительной тактике. Главным остовом всей линии защиты стала система фортов и отдельных укрепленных пунктов. Генерал Петен извлек уроки из быстрого захвата немцами форта Дуомон и пришел, не желал повторения такого впредь и пришел к правильным выводам. Каждый укрепленный пункт, и в первую очередь, хорошо защищенные форты, получили своего собственного командира и специальный гарнизон, снабженный продовольствием и боеприпасами на десять-пятнадцать дней. Огромное значение стало придаваться организации бесперебойной работы линий связи, надежно связывавшей отдельные рубежи Верденской обороны с командованием. Это позволяло выдержать длительные атаки противника, даже находясь в условиях полного окружения. В случае падения какого-либо рубежа, следовала немедленная контратака, быстро возвращавшая позицию в руки французских солдат.

Именно в ходе мартовских боев Верденской операции, французские военачальники стали с успехом применять метод, который в последствии назовут наступательной артиллерийской контрподготовкой. Проведению любой атаки предшествует обязательное скопление войск в местах сосредоточения. Если разведка сумеет засечь предварительную концентрацию войск и передаст координаты артиллеристам правильные координаты – атакующие понесут большие потери еще до начала боя. Подходящие подкрепления также можно основательно накрыть огнем, если знать время и место их продвижения. Встречной орудийной стрельбой можно подорвать и вражескую артподготовку, или уж во всяком случае серьезно ей воспрепятствовать. Внедрение указанных мер в жизнь, позволило нанести немецким войскам ощутимые потери и несколько снизить разрушительные последствия орудийного огня германских батарей.

К 14 марта германские войска овладели укреплениями высоты 265, расположенной северо-западнее Морт-Омма. Попытки французских войск выбить их оттуда решительной контратакой успеха не имели. У французов уже банально не было сил. Их войска на данном участке понесли огромные потери и срочно нуждались в немедленном переформировании.

Лишь к 22 марта 1916 года масштабное наступление на фланги Вердена несколько захлебнулось. Итоги были ужасающими по своей ничтожности: на левом берегу Мааса германским войскам удалось захватить только подступы к высоте Морт-Омм. Попытка немецкой армии обойти высоту с востока, не увенчалась успехом. Благодаря блестящим действиям разведки французы разгадали место вражеского удара, а своевременно подтянутая артиллерия за несколько часов полностью уничтожила плотные ряды наступающих немцев. Но до затишья еще было очень далеко. Постоянно продолжался артиллерийский обстрел, локальные атаки и следовавшие за ними контратаки продолжались по всем левобережью. Некоторым тактическим успехом германцев на левом фланге наступления можно назвать захват опорных пунктов Авокура и Маланкура. Здесь отличились солдаты Второй баварской дивизии, сумевшие сломить сопротивление французских частей. Однако успех наступающих был недолгим: к 29 марта французы решительной атакой выбили немцев с занимаемых ими позиций и вернули себе пункт Авокур.

Тщетными оказались все усилия Германской империи и на правом берегу Мааса. Все попытки немецких войск овладеть фортом Во потерпели полный крах. Здесь накал сражений отличался особенной ожесточенностью даже по Верденской шкале измерений. Деревня с одноименным названием, а точнее то, что от нее осталась, расположенная вблизи форта, переходила из рук в руки четырнадцать раз! Немцам удалось закрепится лишь на подступах к форту, при этом германское командование даже сделало официальное коммюнике о захвате укрепления: «Форт Во, а также многочисленные соседние неприятельские укрепления после сильной артиллерийской подготовки захвачены блестящим наступлением Шестого и Девятого познанских полков под руководством командира Девятой резервной дивизии генерала от инфантерии фон Гурецкого-Корниц».

Но радость Берлина оказалась преждевременной. Яростная и решительная контратака французских подразделений отбросила немецкие войска на исходные рубежи. «Все взоры страны обращены на вас. Вы будете теми, о ком станут говорить: они преградили немцам путь к Вердену», писал генерал Жоффр в своем приказе, обращенном к войскам

Отражение тевтонского наступления стоило Франции много крови. Седьмой корпус французской армии на оборонявший левый берег реки Маас и остатки Двадцатого корпуса защищавшие правый берег, практически перестали существовать. Генерал Петен вынужден был заменить их солдатами Тринадцатого и Двадцать первого корпусов. Свыше девяносто тысяч человек только убитыми потеряла Франция меньше чем за месяц беспрестанных боев. Только убитыми, без учета раненых, искалеченных, попавших в плен и пропавших без вести. Германские потери оказались не намного меньше. На занятом немцами ничтожно маленьком участке земли на левом берегу Мааса, и впрямь уже не хватало места даже для того, что бы зарыть своих погибших здесь солдат. К этому моменту безвозвратные потери кайзеровской армии превысили восемьдесят тысяч солдат и офицеров! Так ужасна была кровавая плата за стратегические ошибки генералов Эриха фон Фалькенгайна и Жозефа Жоффра.

На этой стадии Верденского противостояния французам удалось завоевать относительное господство в воздухе. Грамотно поставленные действия аэропланов наведения артиллерийского огня давали хорошие результаты. Большая часть германских тяжелых гаубиц оказалась уничтоженной огнем французских дальнобойных орудий. Кроме того, необходимо отметить и Его Величество господин случай, пришедший на выручку изнемогающей в боях французской армии. Из-за нарушения правил техники безопасности Французской республике невероятно повезло. На крупном германской складе артиллерийских снарядов близ пункта Спинкурт произошел страшный взрыв. В итоге, было уничтожено не много ни мало, а четыреста пятьдесят тысяч снарядов крупного калибра, что немедленно сказалось на мощи пушечного огня немецкой армии. Один из французских генералов впоследствии написал в своих мемуарах, что именно эти факторы спасли Верден.

Политическое руководство Французской Республики вновь требовало перехода в полноценное контрнаступление. По мнению Парижа, необходимо было как можно быстрее вернуть себе все позиции, утраченные с начала немецкой атаки. Иначе нельзя: оппозиция последними словами крыла правительство и военное командование за ужасающие потери под Верденом. Газеты практически открыто ставили под сомнение полководческие способности главнокомандующего генерала Жоффра. И заткнуть им рот можно было только победой, и причем немедленной. Однако сидя в Париже, плохо видно, что делается в Вердене. Анри Петен пришел в ужас от замыслов политиков. Он настойчиво и последовательно доказывал Президенту Франции Р. Пуанкарье: в сложившейся ситуации контрнаступление будет сущим безумием, наши потери огромны, атаки не дадут ничего кроме крови, ибо противник далеко не исчерпал свой наступательный потенциал. Отраженное наступление Германии на Верден не последнее. Это еще далеко не конец. Да, у нас есть оперативные резервы, но я не могу и не хочу сжечь их в топке сумасшедших контратак. Наша стратегия сейчас одна – только оборона. Оборона, оборона и еще раз оборона. Когда немцы окончательно выдохнутся, а это будет скоро, вот тогда мы решительными ударами кусками вернем себе все, что теряли по крупицам. Отстаивая свою оборонительную доктрину, Петен упрашивал, умолял, угрожал отставкой и топал ногами. На великое счастье Франции, политики послушались советов толкового генерала. Ибо в конечном итоге предложенная им стратегия принесла стране победу в Верденской битве.

Продолжение следует...

Верден. Мясорубка дьявола

Верден. Мясорубка дьявола II

Верден. Мясорубка дьявола III

Верден. Мясорубка дьявола IV

Верден. Мясорубка дьявола V

Верден. Мясорубка дьявола VI

Верден. Мясорубка дьявола VII

Для ЛЛ. В э с м ум ч  д о с спс.

По иронии судьбы и глупости командования, гарнизон столь сильного укрепления насчитывал всего двадцать три человека (некоторые источники приводят цифру в пятьдесят восемь человек, что не меняет общей картины). Более того, приказ о том, что рубеж обороны теперь проходит по линии фортов, так и не был своевременно доставлен в Дуомон. В этот день разыгралась сильная метель. Сквозь снежную пелену световых сигналов не было видно, проводная связь оказалась полностью уничтоженной германскими снарядами. В итоге все привело к тому, что форт был захвачен немецким штурмовым отрядом без единого выстрела. Более того, все другие германские штурмовые подразделения получили приказ об отмене атаки на Дуомон в виду ее неподготовленности. Все, кроме одного. Но беспечность французов оказалась просто поразительной: они не выставили даже элементарного боевого охранения! Результаты такой безалаберности не заставили себя ждать. Небольшая группа германских солдат Двадцать четвертого Бранденбургского пехотного полка во главе с лейтенантом Брандисом (единственный штурмовой отряд до которого не дошел приказ об отмене атаки на форт), просто зашла в настежь распахнутые ворота Дуомона и быстро пленила его гарнизон, который, скорее всего, просто не понял что же все таки произошло. Так глупо пал самый мощный рубеж всей Верденской обороны. Лишь на рассвете 26 февраля опомнившиеся французы предприняли попытку немедленно отбить Дуомон. Увы, но она не увенчалась успехом: немцы подтянули резервы, успели закрепиться на территории форта по всем правилам обороны, и с легкостью отбили все контратаки.

Через несколько дней германское штурмовое подразделение предприняло попытку хитростью овладеть не менее мощным фортом Во. Немецкие солдаты были одеты в трофейную французскую форму, что открыло им дорогу на территорию форта. Однако на свою беду, никто из них не смог без акцента сказать по-французски ни единого сколь-либо связанного предложения. На этот раз, защитники укрепления были на чеку: быстро разгадав намерения врага, французы мгновенно окружили переодетых немцев и уничтожили на месте.

Первые успехи германских войск вызвали взрыв ликования как в Берлине так и во всей Германии. В честь захвата мощного форта Дуомон, даже школьникам был предоставлен дополнительный выходной день. Ну а солдаты участвовавшие в «штурме» Дуомона (овладение фортом немецкая пресса с пафосом преподнесла это событие как «яростный штурм»), получили награды от самого кайзера. «Я в высшей степени обрадован новыми и великими примерами Бранденбургского мужества и верности, не останавливающихся перед смертью примерами доблести, которые проявили сыны этой земли во время их неудержимого натиска на самую сильную крепость нашего главного врага», - писал Вильгельм II в своем обращении к войскам.

В Париже напротив, известие о взятии форта погрузило столицу в пучину страха и уныния. Падение Дуомона стало крупным тактическим успехом наступающих: по приказу командующего группой центральных французских армий генерала Лангль-де-Кари войска Второго корпуса вынуждены были отойти из Веврской долины на Мааские высоты что бы избежать угрозы полного окружения. 25 февраля генерал Эрих фон Фалькенгайн последовательно ввел в битву свои резервы: Пятый и Пятнадцатый корпуса, которые нанесли вспомогательный удар с фланга. К концу того же дня немцы сумели полностью овладеть всей Веврской долиной, закрепившись на линии реки Маас через форт Дуомон, восточнее Муланвиля и Ронво.

Здесь германское командование сделало следующую ошибку: продвинувшись на глубину от пяти до восьми километров вглубь вражеской обороны, атакующие вновь останавливаются на достигнутых рубежах. Они ожидали передислокации своей артиллерии для нанесения нового огненного шквала по позициям оборонительных линий, спешно возводимых французами. Однако сила первоначального вновь удара утрачена, безостановочность движения нарушена, а противник опять получил драгоценное время. Кроме того, по непонятным причинам германцы не предпринимали никаких наступательных действий на левом фланге обороняющихся, предпочитая атаковать только в центре. А ведь французская артиллерия на левобережье Мааса уже доставляла серьезные неприятности наступающим своим фланкирующим огнем! Таким образом, очередная приостановка наступления стала еще одним крупным просчетом генерала Эриха фон Фалькенгайна в ходе операции «Герихт» (если не считать ошибкой всю операцию в целом, разумеется).

Командующий французскими войсками генерал Жоффр, слишком поздно осознал масштабы надвигающейся беды. Вплоть до 24 февраля он с каким-то ослиным упрямством считал, что Верденское наступление есть лишь маскировка настоящего удара который должен последовать почему-то непременно в Шампани. В это трудно поверить, но даже первые трое суток немецких атак не смогли убедить его в обратном. Лишь поздно вечером 24 февраля 1916 года к Главнокомандующему сумел пробиться прибывший из Вердена генерал Кастельно. Его остановили: уже поздно, Главнокомандующий спит и беспокоить его никак нельзя. Не выбирая выражений, генерал сумел наконец, разъяснить дежурному адъютанту всю серьезность ситуации (благо в пленительности определенных фраз, французский язык ни чуть не уступает великому и могучему). Слова генерала Кастельно возымели действие: Главнокомандующий соизволил встать с постели и выслушать прибывшего посланца. Озабоченный мрачными новостями Жоффр, немедленно отправил генерала Кастельно в назад Верден, наделив его неограниченными полномочиями действовать от имени верховного командования. Поставленный перед фактом, командующий французскими войсками вынужден был одобрить решение генерала Лангль-де-Кари об оставлении Веврской долины, но категорически запретил даже думать о дальнейшем отступлении за реку Маас. «Я одобряю заранее, - писал Жоффр, - решение которое Вы предпримите в отношении отхода по направлению к высотам реки Маас войск, расположенных в глубине Вевра, если Вы сочтете это необходимым. Но Вы должны удерживать за собой фронт на севере, на участке между рекой Маас и Вевром, всеми средствами, какими Вы располагаете». А заодно генерал Жоффр немедленно подписал приказ держаться до последнего на указанных позициях, грозя в случае самовольного отступления военным судом и расстрелом. Что ж, хорошо быть Главнокомандующим: проворонил вражеское наступление и ничего, зато смело можно отправлять под расстрел отступающих по причине твоей глупости солдат. Прибывший в Верден 25 февраля 1916 года генерал Кастельно подтвердил приказ Главнокомандующего, направив в войска следующую директиву: «Оборона реки Маас должна производится на правом берегу. Здесь следует задержать противника любой ценой».

В аналогичном неведении пребывало и политическое руководство Франции. «Серьезные известия из Вердена», записал в своем дневнике Президент Республики Раймон Пуанкарье 21 февраля 1916 года. Запись от 23 февраля гласила: «Известия из Вердена неутешительны». И лишь 26 февраля 1916 года (т.е. спустя пять дней после начала вражеского наступления), Президент признал очевидное: «Немцы, несомненно, метят на Верден». Что тут можно сказать. Вот уж поистине, поразительно своевременная констатация свершившегося факта!

Утром 25 февраля 1916 года руководство обороной Вердена было поручено командующему Второй армией генералу Анри Филиппу Петену, что во многом стоило Франции конечной победы. Он уже был известен своими организаторскими способностями, спокойствием, выдержкой и умением действовать хладнокровно в критических ситуациях. Назначение толкового военачальника главой Верденской обороны, бесспорно стало одним из самых удачных решений верховного командования Французской Республики. Этот полководец действительно оказался на своем месте и в нужное время. Получив соответствующий приказ генерала Жоффра, Анри Петен с трудом добрался до своей новой ставки в Суйи. Дорога была забита войсками, двигающимися в обоих направлениях, санитарными машинами, а также гражданским населением, в панике покидавшим Верденский район.

Прибыв к месту назначения, генерал Петен не потерял хладнокровия рьяно и взялся за дело. В 11 часов вечера он связался с генералом Бальфурье, тщетно пытавшимся наладить хоть какое-то подобие организованного сопротивления и сообщил ему о своем прибытии словами, навсегда вошедшими во французскую историю: «Это я, генерал Петен. Я принял командование. Сообщите об этом нашим войскам. Держитесь стойко! Я полагаюсь на вас». Оценив ситуацию Петен заметил, что сам факт нахождения Вердена во французских руках после вражеского напора 25 февраля, бесспорно является очевидным свидетельством французских успехов. «Нельзя больше совершать ни одной ошибки, нельзя больше терять ни одной пяди земли», - таковы были первые слова генерала в обращении к войскам.

Удостоверившись, что генерал Петен принял руководство обороной, командующий Жоффр сразу же потребовал от него немедленного перехода в контрнаступление, дабы любой ценой отбить захваченные немцами позиции. «Вы ясно чувствуйте подобно мне, что лучший способ отразить напор противника — это в свою очередь атаковать его. Нужно вернуть территорию, которую он захватил у нас. Боевых припасов у вас будет достаточно, фланкирующие позиции левого берега реки дадут вам возможность непрерывно поражать своим огнем противника», - так генерал Жоффр выразил свое видение сложившейся ситуации. Но мудрый Петен прекрасно понимал, что переход в серьезную контратаку повлечет за собой страшное поражение французских войск. Иной перспективы нет, поскольку противник в настоящее время превосходит французов по всем показателям. А в случае образования бреши на этом участке, неминуемо погибнет и Верден, а вслед за ним и Франция. Поэтому генерал попросту оставил требование командующего без ответа и занялся организацией полномасштабной эшелонированной обороны.

Серией четких и грамотных приказов Петен сумел выстроить единую линию оборонительных рубежей по периметру оставшихся в руках французов укрепленных фортов — Тиомона, Во, Таванна, Сувиля, Муленвиля и гребня Мааских высот, возвышавшихся над Веврской долиной. На левобережье Мааса оборона проходила через Кюмьер, высоты Морт-Омм и 304, а также Авокур.

До сведения французской армии открытым текстом довели решение генерала Петена — при необходимости он прикажет сжечь мосты через Маас, но отступления на левый берег реки не допустит. Говоря другими словами, солдатам предписывалось либо сдержать немцев на своих рубежах, либо умереть. Что же, в то время для защитников Вердена действительно не существовало другой альтернативы.

Перегруппированные войска разделялись на четыре сектора: на правом берегу Мааса в их состав входят группы генерала Гильома (Первый корпус, две дивизии, расположенные на периметре от реки Маас до деревни Дуомон); группа генерала Бальфурье (Двадцатый корпус, четыре дивизий, дислокация между деревней Дуомон и фортом Во); группа генерала Дюшена (Второй корпус, четыре дивизии, сфера ответственности Маасские высоты). Защита позиций на левобережье Мааса оказалась возложенной на группу генерала Базелера (Седьмой корпус, три дивизии). За каждым сектором обороны закреплялось определенное число артиллерийских стволов. Истощенные и практически уничтоженные с начала немецкого наступления остатки частей Тридцатого корпуса, отводились в тыл для переформирования. По решению Верховного командования Франции к Вердену срочно направлялись войска Тринадцатого, Двадцать первого и Тридцать третьего армейских корпусов (всего шесть полноценных дивизий).

Однако в своем сообщении Главнокомандующему датированным вечером 26 февраля, Анри Петен пока воздерживается от каких-либо гарантий того, что Верден гарантировано будет удержан французами. Но в его донесении уже содержаться оптимистические нотки. Петен уверен, что еще два-три относительно спокойных дня, дадут ему возможность окончательно устранить опасность потери Вердена. Всерьез обеспокоенный такими известиями генерал Жоффр, начал активные переговоры с английским верховным командованием. Он просил союзников как можно быстрее заменить британскими подразделениями французскую Десятую армию базировавшуюся в районе Арраса с целью ее немедленной переброски под Верден (Четырнадцатый, Пятнадцатый, Двадцать первый и Двадцать третий армейские корпуса). Британцы услышали просьбу союзников и свежие войска стали пребывать к местам новой дислокации 28 и 29 февраля 1916 года. О серьезности опасений генерала Жоффра, говорят и его решения о переводе Второй армии под свое непосредственное подчинение, а также предоставление генералу Петену право использовать по своему усмотрению войска Третьей армии.

Однако концентрация войск недорого стоит без организации их бесперебойного снабжения всем необходимым. Если армия будет отрезана от своих коммуникаций, она неминуемо погибнет. Железные дороги ведущие к Вердену либо уже были заняты противником, либо проходили по местности находящейся в зоне действия немецких тяжелых орудий. Оставалась автомобильная трасса, шоссе Бар-де-Люк - Верден, единственная артерия связывающая осажденный район с внешним миром. Очень скоро французская пресса окрестила ее «священной дорогой». Нужно отдать должное организационным талантам генерала Петена. Именно Анри Петен сумел в кратчайшие сроки превратить обычную провинциальную дорогу, в хорошо отлаженную и постоянно функционирующую коммуникационную линию, которая в конечном итоге и спасла Верден.

Оттепель, наступившая в первых числах марта, сделала дорогу непроходимой. Технические службы проявляли чудеса изобретательности сумев восстановить ее рабочее состояние даже не останавливая движения! Строительный материал невозможно было брать издалека – на это просто не было времени, ибо вопрос круглосуточно действующей дороги снабжения, это в прямом смысле слова вопрос жизни и смерти. Использовались каменоломни расположенные вдоль самой дороги. Бригады каменщиков разбрасывали строительный материал прямо под колеса идущим грузовикам, непроизвольно выполняющих функцию дорожных катков. Разорванные покрышки колес менялись тут же, на обочине, ремонтные отделения работали посменно, в буквальном смысле валясь с ног от усталости.

Порядок движения по шоссе был в точности скопирован с регламента железнодорожного транспорта. Дорога Бар-де-Люк - Верден, общей протяженностью около пятидесяти километров, подразделялась на шесть участков (кантонов), каждый из которых имел самостоятельную систему обслуживания. В такую систему входили средства бесперебойной связи, круглосуточного регулирования дорожного движения, устранения аварий, постов технического обслуживания, заправочных станций. Машинам строжайшим образом запрещалось останавливаться в пути, за исключением тяжелых аварий. В случае если аварийную машину нельзя было взять на прицеп, ее немедленно убирали на обочину. Проезд любых иных видов транспорта кроме военных автомобилей, строго воспрещался. До малейших деталей регламентировался процесс погрузки в автомашины людей, продовольствия и боеприпасов, прибывающих железнодорожным путем в Бар-де-Люк. Словом, на всем протяжении «священной дороги» каждый участник дорожного движения знал, что он должен делать в любой ситуации.

Прибывающие войска должны были высаживаться в пунктах Ревиньи, Бар-де-Люк и Линьи-ан-Барруа. Затем пехотинцы пересаживались в автомобили и направлялись непосредственно в район Вердена. Конные обозы и артиллерия следовали к боевым позициям своим ходом, пользуясь для этого боковыми дорогами. «Священная дорога» превратилась в своеобразную трубку для переливания французской крови: один конец был воткнут в сердце Франции, другой конец – в Верден.

Такие меры дали необходимый результат. Автомобильные колонны шли непрерывным потоком из Бар-де-Люка в Верден. Там они разгружались, забирали раненых и отводимые на переформирование части, и тут же возвращались назад. Движение приняло безостановочный характер в обе стороны. Очень скоро пропускная способность «священной дороги» оказалась доведенной до шести тысяч автомобилей в сутки, или четырех машин в минуту, ошеломляющая цифра для того времени. В среднем, водители находились за рулем автомобиля не менее пятнадцати (пятнадцати!) часов в сутки! Численность автомобильной службы обслуживающей «священную дорогу» достигла около девяти тысяч солдат и офицеров. К шестому марта 1916 года автомобильный парк, насчитывавший около четырех тысяч машин (в последствии это число увеличилось до восьми тысяч автомобилей), сведенных в сто семьдесят пять автомобильных взводов, успел перебросить к Вердену около двухсот тысяч солдат и до двадцати трех тысяч тонн боеприпасов. Помимо этого, благодаря деятельности генерала Петена безостановочно заработала узкоколейная железная дорога, ведущая в Верден. Историки окрестили ее «Мааской узкоколейкой». По ней перевозилось исключительно продовольственные грузы.

Совокупность указанных мер позволила значительно усилить французскую оборонительную группу войск, обеспечив ее регулярное снабжение необходимыми продовольствием и боеприпасами. А вот наступательный порыв немцев постепенно начал ослабевать. Сказывались истощение от постоянных боев, взятая верховным командованием пауза в наступлении, все возрастающее с каждым днем бешеное сопротивление французских солдат.

За боями в районе Верденского укрепленного района с напряжением следила вся страна. Париж заклеен плакатами со знаменитыми словами генерала Анри Петена - «Ils ne passeront pas!» (фр. - они не пройдут!), словами, навсегда вошедшими в историю. Успехи немцев и впрямь никак нельзя было назвать впечатляющими. С ходу овладеть Верденом им не удалось. Лишь ценой огромных потерь германская армия сумела вклиниться во французские позиции на глубину не превышающую пять, а на отдельных участках восемь километров. И это все! Одна из парижских газет в эти дни писала, что немцы заняли ровно столько лишь французской земли, что бы похоронить всех своих убитых. Данное утверждение было не таким уж и далеким от истины. Справедливости ради скажем - безвозвратные потери французской армии были ничуть не меньше. Но увы, это было еще только началом кровавого кошмара.

Не будет преувеличением сказать, что к первым числам марта 1916 года германский натиск на Верден потерял всякий смысл. В начале наступления немцы действительно были на волосок от победы. Генерал Фалькенгайн не без оснований полагал, что «... мощный немецкий удар тяжело потряс не только весь враждебный фронт на Западе, но его воздействие не миновало и других народов и правительств Антанты». И впрямь 21 февраля 1916 года германская армия не просто хорошо постучала в дверь Вердена, она с треском вышибла ее! Как знать, если бы атака продолжалась безостановочно (а на тот период Эрих фон Фалькенгайн еще располагал необходимыми резервами), может быть судьба Франции была бы сейчас иной. Но произошло то, что произошло. Даже кратковременные перерывы в германском наступлении сделали свое дело. Первоначальный эффект неожиданности оказался безвозвратно утраченным. Париж теперь точно знал направление главного удара и сумел перебросить в опасный район необходимые подкрепления и боеприпасы. Благодаря полководческим и административным талантам генерала Петена, мужеству и упорству рядовых солдат, самоотверженной работе тыловых служб, Франция выдержала первый удар. Страна сумела быстро подготовить новые мощные оборонительные рубежи, обеспечив при этом, блестящую работу коммуникационных линий. Анализируя ситуацию о положении под Верденом на 2 марта 1916 года, военный министр генерал Галинеи сообщил главнокомандующему: «Франция, уверенная и полная доверия, знает, что барьер, который представляет собой армия, не будет опрокинут».

Однако немецкий Генеральный штаб видимо считал иначе. По мнению командующего Пятой армией кронпринца Вильгельма, «… было ясно, что внезапная атака не привела нас к цели, которую мы надеялись достигнуть, все же не было никакого основания сомневаться в успехе и отказываться от наступления». Операция «Герихт» продолжалась.

Войну начинают старики.

Но умирают на ней молодые.

Наш полк в полном составе прибыл в Бар-де-Люк сегодня ночью. Как только разнеслась информация о мощном вражеском наступлении на Верденский укрепленный район, всем стало ясно: нашей относительно спокойной, окопной жизни пришел конец. Части стали снимать с других участков фронта и немедленно направлять их в огонь Вердена. В окопах под Аррасом, нас сменяли союзники, англичане. Нормальные, хорошие ребята. Многие из моих солдат видят их впервые. Нет, все конечно знают, что Англия воюет за нас, но вот встречать их доводилось далеко не всем. Жаль, что почти никто из них не понимает по-французски. Пара-тройка офицеров еще с грехом пополам говорит по-нашему, и все. Экипированы они не плохо, а вот винтовки очень хорошие. Удобней родных «Лебелей» (винтовки системы «Лебель» обр. 1886 года состояли на вооружении французской армии в Первую мировую войну). Для того чтобы зарядить британскую винтовку требуется несколько секунд. В отличие от нашей, на перезарядку которой уходит в лучшем случае около минуты. Кроме того, в процессе заряжания новички почти всегда ломают себе ногти на большом пальце. Зато каски у англичан – просто смех! Все одно что перевернутая стальная тарелка на голове.

Союзнические солдаты тоже рассматривают нас с неподдельным интересом. Видимо среди них тоже мало кто видел раньше живых французов. Отношения завязываются даже вопреки языковому барьеру. Моментально возникает торговля: меняются сигаретами, выпивкой, трофейным барахлом. Большая часть Томми (прозвище англичан принятое во Франции того времени) новички, их в любой армии ни с кем не спутаешь, один взгляд чего стоит. И их и наши солдаты перемешались, осматривают оружие друг друга, пытаются понять, кто кому что говорит. Здесь на помощь приходит универсальный язык всех стран и народов - жесты. Словом, как выразился Гийом, эти Томми хорошие парни. Почти такие же как и мы, только как-то похолоднее будут, без огонька. Одно в них плохо: по-человечески говорить не умеют!

Разумеется, выбираться из земли и ехать в огненное пекло хочется далеко не всем. Но ничего не поделаешь, приказ есть приказ. Правда, встречаются и хитрецы. У меня неожиданно заболели пять человек: у одного воспаление, второй мается дизентерией, у других еще что-то… В других ротах внезапная «болезнь» поразила гораздо больше человек. Но процедуры постановки диагноза с последующим излечением, везде по военному просты – пара хороших плюх крепким кулаком взводного командира, грубая брань, помноженная на угрозу расстрела за трусость, и всего-то делов. Больной враз становится здоровее здорового. Так что на войне можно запросто лечить и без врачебного диплома. На всякий случай предупреждаю всех: не пытайтесь случайно или спаси Бог, умышленно отстать от поезда. Все равно рано или поздно попадете в цепкие лапы военной жандармерии. И не миновать тогда вам военного суда и расстрела без всякой пощады.

Командовавшие передислокацией офицеры знали свое дело. Что бы солдат умер за Францию, его сначала надо доставить на передовую. Пеший марш в тыл, затем автомобилями до железнодорожной станции. Там, нас быстро и слаженно погрузили в эшелон и вперед, под четкий перестук колес и пыхтение поезда. О провизии тоже не забыли – пайки вручаются прямо при погрузке. Мне, как офицеру, даже в воинском поезде положено отдельное помещение. Убедившись, что погрузка прошла нормально, а рота получила полный паек, иду к себе. Только шинель снял, стук в дверь – Гийом приперся. Сияет как начищенная монета. Доверительно сообщает: у одного англичанина ухитрился бутылку с ихним пойлом выменять.

- Виски называется лейтенант, гляди, лошадь какая-то на стекле нарисована, - просветил меня взводный. - Попробуем лошадь, командир?

- Конечно, попробуем. И чего ты за бутылку не пожалел?

- Я то? Свою «Розалию» (штык на окопном сленге) отдал, да пару трофейных бошевских наградных крестов и всего-то.

- С ума спятил? Ты отдал за бутылку свой штык?

- Да ладно тебе, командир! Первый раз что ли? И вообще, жалеть ли добра этакого. На переброске точно никто проверять не будет, а в первом же окопе я себе десяток других подберу.

Мы делаем по глотку, причмокиваем, пытаясь понять вкус и отхлебываем снова. Гийом явно недоволен.

– Дерьмо редкостное, - говорит он, делая еще один глоток вливая в глотку с добрую четверть бутылки. - Горечь одна. Никакого вкуса. И как только Томми могут это пить? Ладно, пусть остается на всякий случай. В окопах и этому рад будешь. Нет, Богом клянусь, лучше нашего коньяка еще ничего люди не придумали, - утверждает взводный, пряча остатки. - Трофейный шнапс я конечно же пил. Гадость, одно слово. Ну, там все понятно. Боши – они и есть боши, что с этих скотов взять. И язык у них мерзкий, противный, грубый. Будто уличные псы лают. А вот от англичан я такого не ожидал, казалось они по цивильней будут, - разочаровано резюмирует Гийом свое отношение к Туманному Альбиону.

Я достаю из рюкзака две банки консервов, хлеб и складываю все это добро на стол. Приглашаю садится, сейчас перекусим. Острым ножом Гийом ловко и быстро вспарывает консервы. Затем останавливается и вопросительно смотрит на меня. Усмехнувшись, киваю – мол, ладно, доставай, чего уж там. Гийом довольно засопел и извлек из недр шинели фляжку.

– Вот у нас, у французов, есть настоящий вкус! Я патриот, - неожиданно ошарашил он меня своим признанием, - хлебнем, что нам отечество дает! - И довольный своим каламбуром громко захохотал.

Хлебнули. Что ж, отечество и впрямь дает неплохой продукт. Закусываем. Снова выпиваем, а потом дружно закуриваем. Спрашиваю, что он думает о положении под Верденом. Нещадно дымя сигаретой, Гийом жмет плечами.

- А чего тут думать, командир? Боши как боши, наступление, как наступление. Эти парижские болваны в золотом шитье его по привычке проморгали. Можно подумать, ты ждал от них чего-то другого. Наш старик Жоффр парадами командовать сгодится, а для того что бы воевать, нужны мозги, требуется смекалка, должна быть голова на плечах! Но чего у него нет, того нет. Посылать нашего брата колоннами на пулеметы, это пожалуйста, а придумать что-то похитрее его голове не под силу. – Гийом вздохнул, глубоко затянулся и выпустив облако табачного дыма добавил: - Расплачиваться, правда, как всегда будем мы. И при том своей кровью. А вообще, все просто. Если будет довольно людей, снарядов и патронов – сдержим бошей. Если нет – они прорвут фронт. Вот и все, чего тут огород городить!

- Да, незамысловатая у тебя философия, - говорю я ему.

Он искренне удивляется: – А ты поправь, если что не так, командир!

Да нет, в сущности, он совершенно прав. Делаем еще по глотку. Но допить флягу до конца я не позволил. Как приедем на место, слишком много хлопот будет, так что на сегодня все. Нужно хоть немного отдохнуть, когда еще поспишь спокойно. Не на земляных нарах врытого в землю блиндажа, а на нормальной деревянной полке с одеялом, под дробный, спокойный перестук паровозных колес. А хороший сон на войне – дело первейшее и святое.

Вот и Бар-де-Люк. Выпрыгнули из вагонов, немедленное построение, перекличка и тут же пожалуйте снова в грузовики. По дороге, которая теперь называется «священной», беспрерывным потоком текут автомобили, набитые войсками, продовольствием, снарядами. Солдаты перешептываются, ломая голову над объявленным им прозвищем дороги. Почему священная? По ней что, сам Господь ходил, или кто-то из великих святых? Взводные дают различные ответы. Спокойный, прямолинейный Жером доходчиво объясняет: это шоссе - единственная нить связывающая Верден с тылом, если враг перережет ее – падет Верден, а за ним и Франция. Лефуле грозно сопит, сжимает кулаки и поедает любопытных недобрым взглядом. Раз начальство сказало, что дорога священная, значит так оно и есть, священная она и точка. А кто думает по иному, пусть подойдет к нему и сразу получит более убедительное объяснение. Таких не нашлось. Веселый Гийом со смехом дает свое объяснение: проезжающим по этому шоссе уже заочно, авансом так сказать, выписана путевка в рай. Так что радуйтесь подлецы, простил нам Всевышний все прошлые прегрешения, быть всем нам в полном составе на небесах. Причем в самое ближайшее время. Правда, его подлецы не слишком обрадовались таким известиям.

К месту назначения добрались только часам к одиннадцати. Полк, стоявший здесь до нас, ушел на передовую только что. Но к встрече новых подразделений тыловые службы успели подготовиться хорошо. Продовольствие, боеприпасы, медикаменты, шанцевый инструмент, словом подвезли все, что нам нужно. Все выдается быстро и в нужных количествах. Моя рота теперь полностью укомплектована и под самую завязку обеспечена всем необходимым.

Продолжение следует...

Верден. Мясорубка дьявола

Верден. Мясорубка дьявола II

Верден. Мясорубка дьявола III

Верден. Мясорубка дьявола IV

Верден. Мясорубка дьявола V

Для ЛЛ. В э гл н с инс спс.

Впереди могил, лицом к нам, стоит офицер в звании майора. Он держит в руках список погибших. Рядом с ним еще несколько офицеров и священник. Военные в парадной форме, священник в темном облачении. Чуть дальше, на грубо сколоченной табуретке, большой патефон. Теперь все готово. Майор принимает скорбный вид и громко командует «смирно!». Караул вытягивается и замирает. Командиры взводов салютуют саблями и траурная церемония прощания начинается.

- Эдмон Флобер! – громко провозглашает майор.

- Погиб за Францию! – хором отвечает почетный караул.

- Гюстав Леру! – раздается над полем.

- Погиб за Францию! – доносится в ответ.

- Шарль Бине!

- Погиб за Францию!

- Эжен Форестье!

- Погиб за Францию!

- Николя Шарнэ!

- Погиб за Францию!

…Майор называет имена и фамилии убитых долго. Но на каждое имя у почетного караула есть только один ответ: погиб за Францию! У всех из них один конец жизненного пути. Они убиты... Убиты здесь... Убиты на войне...

Наконец, список оглашен полностью. Полковой кюре неторопливо проходит вдоль линии лежащих пред ним гробов. Он монотонно бормочет под нос молитву, щедро кропя святой водой и сами могилы, и и деревянные ящики с их обитателями, терпеливо ожидающих окончания торжественной процедуры. Наконец, в дело вступают могильщики. На широких ремнях они опускают гробы в глубокие ямы. В их руках это дело спорится проворно и привычно.

Громко и раскатисто подается команда «карау-у-у-л, залпо-о-о-м, пли!». В ту же секунду грохот солдатских винтовок раскалывает осеннее небо. Живые отдают последний салют мертвым. Ребята из похоронной команды берутся за лопаты, шустро и резво начиная засыпать могилы. Глухими, противными шлепками падает на деревянные гробы размокшая земля.

- Пли! - вновь звучит приказ и снова в ответ следует громкий залп.

- Пли!

Залп…

- Пли!

Залп…

- Пли! – раздается в последний раз, и эхо винтовочного огня отдает убитым последнюю почесть. Один из офицеров ставит на патефоне пластинку. Из широкого раструба по полю разносится мужской тенор, громко и торжественно исполняющий «Марсельезу».

Оглашен печальный список. Отзвучал государственный гимн. Отгремели прощальные выстрелы. Могилы засыпаны, молитвы прочитаны. Траурный почетный караул уходит, салютуя своим товарищам на прощание штыками. Деревянные кресты с именами погибших и обязательной надписью «БЛАГОДАРНАЯ ФРАНЦИЯ», поставят сегодня, но чуть позже, без нас. Франция отдала своим мертвым детям прощальные почести. Для живых, закончилась очередная церемония похорон. А для тех, кого мы хоронили сегодня, закончилось все. Вообще все. Через несколько дней их родные получат похоронные извещения.

…Он был примером для солдат нашего батальона…

…Среди нас нет человека, кто бы не оплакивал его гибель…

…Товарищи поклялись отомстить врагу за его смерть…

Эти сухие казенные строки, которые сейчас пишутся в специальном отделе полковой канцелярии, скоро будут читать в Париже и Марселе, в Лионе и Тулузе, в Бордо и Лилле, а также во множестве маленьких городков и деревень, о которых большинство из нас даже никогда не слышали. Но в отличие от военных писарей, высокопарно составляющих печальные извещения, те, кому они адресованы, поймут в них совсем не пафосные слова, нет, они поймут совсем другое. Увы, но им будет ясно только одно: тот, которого они так ждали, за чье спасение молили Бога и ставили в церкви свечи, больше не вернется к ним. Никогда не вернется.

Процедура военных похорон для меня не выносима. Потом еще добрых два часа все дрожит внутри. Я не знаю почему, даже не могу понять что это: страх или отвращение? С одной стороны, закапыванием мертвецов в землю меня невозможно ни удивить, ни напугать. Уж чего - чего, а этого я здесь нагляделся. С другой стороны, страшно противно, просто до тошноты бесит весь этот показной официальный пафос. По здравому пониманию, зарытым сегодня покойникам, крупно повезло после смерти. Добротный деревянный гроб, нормальная глубокая могила. У каждого свой отдельный крест с указанием имени и фамилии. Гораздо приятней братской траншеи, наполовину залитой грязью и наполненной останками растерзанных тел, оторванными конечностями да выпотрошенными кишками, сгребаемыми туда большими лопатами. Тошнотворными шлепками сваливается туда человеческая требуха, наспех присыпаясь землей. Да и это еще не так плохо. Куда хуже если останешься лежать на ничейной земле после обычной контратаки. Полусгнивший, развороченный и иссеченный осколками, вспухший от времени и влаги, изрешеченный от пуль вражеских стрелков палящих по тебе от безделья в минуты затишья. Все. Стоп. Хватит, хватит, хватит. Так и самому спятить недолго. Самое лучшее, вообще не думать об этом. От смерти все равно не уйдешь, а где кого зароют, там того и зароют, так что черт с ними со всеми. Все едино, никто из дохляков уже никогда не встанет.

По возвращении в расположение роты, принимавшие участие в похоронах солдаты получают двойную порцию пинарда. Традиция и неписанный воинский закон. Выслушав доклад Гийома о выполненных за день работах, я прошу его принять командование. До утра. Стыдно признаться, но сейчас я как выжатый лимон. Взводный отнесся к моей просьбе с пониманием. Время от времени такое случается на фронте со всеми. И никто не скажет вам, почему. Просто случается, и все. Нужно принимать это как должное и никак иначе. Оставшись в помещении ротной канцелярии, я страшно напился. Один. До беспамятства…

Следующие дни проходят в обычной, монотонной тыловой работе. Разгрузка снарядов, продовольствия и иных припасов, рытье и углубление траншей, оборудование артиллерийских позиций, установка рядов колючей проволоки и прочее, прочее, прочее. На пятый день я собираюсь наведаться в тыловой госпиталь, расположенный в восьми километрах от расположения нашей части. Там уже третью неделю лежит, точнее я думаю, что он еще там, мой старый знакомый, лейтенант Анри Клебер. Не сказать, что он мне друг, конечно. На войне самое глупое дело – это заводить друзей. Просто приятель. Мы знакомы с начала пятнадцатого года. Вверенные нам роты соприкасались на позициях, поэтому ничуть не удивительно, что их командиры познакомились и нашли друг друга довольно не глупыми людьми. Затем война разбросала нас по разным участкам фронта, и вот в конце года мы снова встретились. Толком, правда, поговорить не успели, мой отряд должен был вот-вот выдвигаться на передовую. А через пару дней я узнал, что Клеберу в шальной перестрелке раздробило осколком колено на левой ноге. Ранение было самым что ни на есть подлым и обидным: его люди вернулись из окопов, отдохнули день, и занимались прокладкой линии связи в траншеях второй линии. Серьезной пальбы-то и не было, так, обычная, ленивая перестрелка. И Анри зацепило. Причем именно в колено. Жутко не повезло.

Батальонный командир без проблем отпустил меня до вечера, он всегда очень хорошо относился ко мне. Сдав роту под начало Гийома, я набил рюкзак нужной в госпитале всякой всячиной, прыгнул в кабину попутной санитарной машины и отправился в путь.

До места добрался быстро, без проблем. Тыловой лазарет огромен, целое трех этажное здание. Даже невозможно понять, что здесь располагалось до войны. Ушло около получаса на получение информации о том, здесь ли еще лейтенант Клебер, и если да, то в каком состоянии. В обмен на три пачки сигарет, мне сообщили, что он лежит на первом этаже госпиталя. Правда, встать теперь ему будет затруднительно: левая нога ампутирована выше колена. Честно говоря, я ждал этого. При осколочном ранении коленной чашечки иного варианта попросту не предвидится.

Весь этаж плотно, чуть ли не впритык, заставлен койками. Здесь собраны раненые после ампутаций конечностей. Каждый лишился или руки, или ноги, а некоторые и того и другого. Медицинский персонал единодушно считает это отделение самым тяжким. Нет, не потому, что тут самые тяжелые смены, совсем нет. С теми, у кого страшные ранения в живот куда хуже, от некоторых из них вообще ни на шаг нельзя отойти. Но именно здесь чаще всего встречаются попытки суицида. Оно и понятно. Хорошо ли молодому парню остаться без рук или ног?

Тяжело идти под их тоскливыми, ненавидящими взглядами. Все понятно, ты то шагаешь на обеих ногах да с двумя руками, а вот они… Воздух здесь, конечно, не такой тяжелый, как во фронтовых госпиталях первой полосы, но тоже мало приятного. В основном сюда попадают те, кто уже пережил ампутацию на передовой и ухитрился при этом выжить, избежав заражения и прочих послеоперационных осложнений. Дежурная сестра милосердия сказу показала, куда мне нужно идти.

- А, это ты, - поплыл в улыбке Анри, увидев меня. – Признаюсь, не ожидал. Рад, что ты вернулся с позиций целым.

- Здорово, брат, здорово. Тоже рад встрече. Ну, давай, рассказывай, как сам, как тебе тут лежиться?

Я присаживаюсь на табурет стоящий возле его койки, снимая с плеча рюкзак. Меня приятно удивляют его глаза. Дальнейшую судьбу раненого во многом можно предсказать по этому признаку. Да, да, не удивляйтесь. Именно по глазам, а не почему-либо иному. Некоторые при тяжелом ранении сразу ломаются. Причем не столько физически, сколько морально. А это решительный шаг к могиле. Их захлестывает равнодушие к дальнейшему, вялость, безразличие, полная апатия. Медленно, но неизбежно, человек начинает скатываться в цепкие, холодные объятия смерти. Пропадает аппетит, кожа постепенно сереет, глаза западают. Но главное – тусклый, мертвый, безжизненный взгляд, угасающий с каждым часом. В нем читается смертный приговор. Раненый сам, добровольно, отказывается от борьбы за жизнь. И его взор говорит вам яснее ясного: парень никогда не выйдет из госпиталя. Его вынесут. Вперед ногами. Это просто вопрос времени, и причем, очень короткого.

Но бывает и по-другому. Каким бы тяжким не было ранение, сколько бы крови не было потеряно, но человек твердо решает: я ни за что не дамся старухе с косой, я не позволю себе здесь подохнуть, я любой ценой, хоть на костылях, хоть ползком, хоть на карачках, но я выберусь отсюда! Он зол, он изможден, он ослабел, но он решителен. Он похудел, он бледен, он потерял много крови, но его взгляд светится огнем, а в его глазах ярко горит жизнь. И смерть ничего не сможет поделать. Проклятая ведьма с косой на этот раз вынуждена будет отступить. Сейчас такую решимость я читаю в глазах Клебера. С удовлетворением понимаю – парень выйдет отсюда. Стуча деревянным обрубком, но выйдет. Сам.

- Как лежится? – Анри слегка пожимает плечами. - Теперь нормально, хоть у меня осталось всего одна нога. Долго они со мной возились, воспаление началось, думали, сдохну. Но шиш им всем! Я то четко знал - не видать меня курносой! Не дождется гадюка старая! Вот и выкарабкался! Так что самое страшное позади. Скоро выдадут протез, попривыкну к нему малость и свалю отсюда.

- Молодец, бодрячком держишься, - искренне говорю я.

- Знаешь, что самое худшее? Меня страшно мучают боли в ноге. Да, да не удивляйся. В той, которой у меня уже нет. Я физически чувствую, как она ноет. Порой, она мне даже снится, хоть и знаю, что ее давно спалили… Здесь говорят, что ампутированные части тел по ночам жгут в котельной, рядом с госпиталем... И от этого иной раз становится просто жутко. Хирурги утверждают, что эта чертова фантомная боль будет преследовать меня весь остаток жизни. Да ладно, ерунда, переживу и это! Хотя поверь, мне в любом случае сейчас куда лучше, чем тебе, хоть ты и скачешь на двух копытах.

- Чего так? – удивленно спрашиваю его.

- А рассуди сам. Для меня война уже окончена. Факт? Факт. И бесспорный. А для тебя еще нет. Моя дальнейшая судьба определилась четко, а вот в твоей, еще ничего не ясно. Разве ты не согласен?

- И что определилось в твоей судьбе? Домой вернешься?

- Домой? В эту дыру? Да ни за что! Здесь у меня времени подумать навалом было, как дальше жить. Вот и появились кое-какие мысли.

- Поделишься? – во мне просыпается искренний интерес. Что может замыслить искалеченный человек, недавно ускакавший на одной ноге от страшной старухи с длинной косой?

- Без проблем, может и тебе наука будет. Вот слушай. Мне осточертело быть бедным. А в этом, приятель, все наши проблемы, и мои и твои. Чего уставился? Может в твоих окопах есть богатенькие? Нет? Вот и я их там не встречал. Или ты думаешь, среди бошей в траншеях попадаются богачи? Опять нет. Дохнуть на войне - это удел бедных, что у них, что у нас. Вот в этом мы с ними совершенно равны. А для богатых война совсем не опасна.

- Ну и как же ты собрался разбогатеть? Банки грабить будешь?

- Зачем грабить? Банки сами кого хочешь ограбят. А вообще, если будешь грабить, то в тюрьму посадят. Я теперь учиться пойду. На строителя. Да ты сделай лицо-то попроще, а то сидишь будто змею проглотил. Знаешь, сколько денег пропало при стройке Панамского канала? Нет? И никто не знает, кроме Господа. Но то, что пропали десятки миллионов – это факт. Заметь, все на строительные сметы. Теперь что касается меня. Не сегодня-завтра спишут из армии вчистую, сам понимаешь, одноногие на передовой не нужны. Я, хоть и без пяти минут в отставке, но все же офицер, образование есть. Дальше мне, как военному калеке, положены льготные экзамены в университет. Плюс – бесплатное обучение. Какое-никакое пособие дадут, место в инвалидном доме полагается. Для начала хватит. С одной ногой мне от учебы отвлекаться меньше соблазнов будет. Когда-нибудь эта война закончится. Весь север страны сожжен. Нужно будет его восстанавливать. А кто за все платить будет? Правильно, государство. Вот к этому времени я и вынырну. Только бы попасть в эту среду, а там уж я разберусь. – Анри говорит тихим, но настолько яростным голосом, что я сразу же поверил ему. Похоже, он действительно намерен разобраться там серьезно.

- Ты тоже воровать на сметах хочешь? И именно для этого собираешься пойти в университет?

- А что в этом такого? Им можно, а мне кукиш? Нет, с меня хватит! - Его голос просто дрожит от злобы. Немного успокоившись, он продолжает, тихим но четким голосом. - Ты сам посмотри, сколько этой пышущей здоровьем сволочи по тылам ошивается! Спроси их: почему не на фронте? А они тебе ответят – мы принесем Франции больше пользы здесь! Мало этого! Ты бы слышал как каждый из этих скотов вещает что он был на фронте!

- Я не об этом тебя спросил.

- А я тебе еще и не все ответил! - Его голос уже срывается на крик. - Ты не представляешь, ты просто не представляешь дурень, как эти псы сказочно обогатились на военных поставках! А я в отличие от них, за эту страну кровь проливал, с одной клешней вместо двух остался! И теперь тоже по-человечески теперь жить хочу! Или права такого не имею? Что, разве я не дело говорю?

- А если мы проиграем войну? Тогда как? К бошам на службу пойдешь? – спрашиваю я, понизив голос.

- Нет, мы не проиграем. Франция, Англия, Россия, нас просто больше и все вместе мы сильнее Германии. Признаю, генералы бошей толковей наших, раз сумели такое нам устроить. Согласен, крови хлебнем мы все еще по полной. Но сейчас война идет не на победу, понимаешь! В этой схватке дерутся насмерть, на износ, до полного истощения. И здесь боши надорвутся первыми, помяни мое слово.

- Хорошо все у тебя получается. Красиво. И боши надорвутся, и ты денег сумеешь сколотить. Но вот только один вопрос: а пока боши не надорвались, кто их здесь сдерживать будет? Мы? И кстати. А чего ты в строители тогда надумал податься? Шел бы в интенданты, или в армейские поставщики. И учится не надо, и воруют они так, что у них каждый сам поучится сможет.

- Да ладно тебе святого-то из себя разыгрывать! Как был ты идеалистом, так им и остался! Я тоже раньше был таким, да вот спасибо войне, научила! - Он злится и замолкает.

Но ответа на вопрос я так и не услышал. Какое-то время мы оба молчим. В воздухе висит тягучая, неприятная пауза. Вижу, Клебер жалеет о сказанных мне словах. Да и мне не приятно за свою бестактность. Пытаемся плавно перевести общение на отвлеченные темы. Анри расспрашивает меня о положении на фронте, о прочих окопных новостях. Но разговор уже почему-то не клеится. И мы оба понимаем почему. Спустя некоторое время начинаю собираться. Мне и впрямь пора. Продолжать беседу нет желания. Да и просто не хочется больше здесь оставаться. Я оставляю под его койкой рюкзак с провизией, сигаретами и вином.

- Ладно, Анри, мне уже надо возвращаться. Держи, тут не Бог весть, какое богатство, но пока ты не разбогател на строительных подрядах, оно лишним точно для тебя не будет.

- Спасибо, тебе. От всего сердца желаю, что бы ты уцелел в этом грязном поганище. И еще. Если захочешь, разыщи меня, как все закончится.

Во дворе госпиталя я встречаю группу раненых, возвращающихся с прогулки. С двух сторон их заботливо поддерживают санитары. Тело каждого из ведомых мне навстречу людей, бьет крупная, частая дрожь. Голова, туловище, руки и ноги у всех безудержно и беспрестанно сотрясаются, словно в жуткой, сумасшедшей пляске святого Витта. Будто кто-то неведомый, сидящий внутри их тел, неустанно дергает конечности этих несчастных за веревочки. Взгляд – безумен, пуст, страшен. Непонятно, как при такой дрожи они вообще могут стоять на ногах. Один из сопровождающих группу санитаров, в пол голоса поясняет мне – мол, это тяжело контуженные. Некоторые из них спятили под огнем, но ты не шугайся их, они тихие, буйных нет. Под крупный калибр попали бедолаги, да выжили на свою беду.

Назад возвращался опять на попутной санитарной машине. За несколько сигарет старший на автомобиле медицинский офицер, любезно согласился подвести меня. За всю дорогу я не вымолвил ни одного слова. Просто молча, и сосредоточенно курил, прикуривая одну сигарету от другой. А по возвращении меня ждали новости. Вездесущая солдатская молва принесла слух, будто скоро наш полк перебросят на новые позиции. Куда-то под Аррас. Новость воспринимается всеми совершенно безразлично. Под Аррас, так под Аррас. От перемены названия смысл абсолютно не меняется. Один дьявол, что здесь траншеи, что там траншеи.

К слову: лейтенанта Анри Клебера я больше никогда не видел и так и не узнал, как сложилась его дальнейшая судьба. О нашем с ним разговоре я не стал рассказывать никому. Даже Гийому.

Искусство ведения войны подвластно уму любого

здравомыслящего человека. Но воевать сложно.

Тем временем Германия усилено готовилась к наступлению в районе Вердена. Операция получила кодовое название «Герихт» («Осуществление правосудия», иной вариант перевода «Место казни»).

Овладение Верденом поручалось Пятой германской армии под командованием самого наследника престола Империи - кронпринца Вильгельма Гогенцоллерна. В общей сложности ударная группировка насчитывала девятнадцать полноценных армейских дивизий развернутых в два эшелона. К этому следует добавить еще девять дивизий оперативного резерва. Таким образом, для проведения первоначального наступления на Верден предполагалось задействовать всего двадцать восемь дивизий, что совсем не много по меркам Первой мировой войны (если не сказать чуть меньше, чем ничего). Однако, следует принимать во внимание и общее соотношение сил: по состоянию на январь 1916 года Германия имела на всем Западном фронте сто пять полноценных дивизий, которым противостояли сто тридцать девять дивизий развернутых союзниками (без учета дивизий стратегического резерва).

Основной удар по замыслу Фалькенгайна, планировалось нанести лишь на правом берегу реки Маас по периметру от пункта Консенвуа до пункта Орн, общей протяженностью в двадцать километров. Кронпринц Вильгельм со своим начальником штабом генералом Шмидтом фон Кнобельсдорфом, настойчиво предлагали прорвать французскую оборону сразу в двух направлениях одновременно – на правом и левом берегах реки Маас. Доводы наследника германского престола не были лишены смысла и казались весьма разумными: в случае овладения господствующих над местностью высот на левобережье Мааса, Верденский укрепленный район был бы полностью отрезан от путей сообщения с тылом, с последующим неминуемым падением самого Вердена. Кроме того, фланкирующий огонь французской артиллерии расположенной на левобережье Мааса, будет представлять серьезную опасность для наступающей германской ударной группировки. Атака по левому берегу Мааса могла полностью нейтрализовать эту опасность. Однако после долгих размышлений генерал Эрих фон Фалькенгайн отклонил идею одновременного двойного удара, посчитав его ненужным распылением и без того немногочисленных сил. Лучше бить крепко сжатым кулаком в одно место, чем растопыренной пятерней по всему телу, - таким было его решение.

Вместо этого он предпочел провести массированное наступление на чрезвычайно узком участке, полагая, что концентрация всех огневых и человеческих средств в одном месте, гарантировано позволит прорвать и уничтожить любую оборону противника. В итоге, конечный замысел генерала Эриха фон Фалькенгайна выглядел следующим образом.

Первый удар наносился по французским позициям на правом берегу реки Маас войсками первого эшелона, сведенными в три полноценных корпуса — Седьмой, Восемнадцатый и Третий.

Седьмой армейский корпус (командующий генерал Г. фон Франсуа, состав: Тринадцатая и Четырнадцатая дивизии, а также артиллерийская группа «А» в сто пятьдесят шесть легких и двести тридцать восемь тяжелых орудий и гаубиц) развернут на восьми километровом участке фронта, от реки Маас до пункта Флябас.

Восемнадцатый резервный корпус (командующий генерал К. фон Штоймен, состав: (Двадцать первая и Двадцать пятая дивизии, при поддержке артиллерийской группы «В» в сто двадцать четыре легких и девяносто тяжелых орудия, а также пятьдесят две гаубицы большой мощности) дислоцирован на двух километровом участке от пункта Флябаса до местечка Виль-деван-Шомона.

Третий армейский корпус (командующий генерал Э. фон Лохов, состав: Пятая и Шестая дивизии, с участием артиллерийской группы «С» в сто двадцать четыре легких и сто восемнадцать тяжелых орудий, и сорок четыре гаубицы) занял позиции на пяти километровом участке между пунктами Виль-деван-Шомона и Гремили.

Кроме того, дивизия каждого из ударных корпусов была усилена специальным пионерным полком в изобилии снабженным ручными гранатами и подрывными средствами. Следует добавить, что каждая из артиллерийских групп насчитывала в своем составе по два-три отряда дирижабля и по одному отряду аэропланов для наведения и корректировки огня.

Первоначальная задача состояла в захвате первых двух рубежей французской обороны и наступления в направлении мощных и хорошо укрепленных фортов - Дуомон и Во. Но помимо основного удара, Германия планировала нанести на правобережье Мааса и вспомогательный. Для этого был выделен Пятнадцатый армейский корпус, имевший в своем составе две дивизии, шестьдесят тяжелых и сто тридцать шесть полевых орудий (командующий генерал Б. фон Мудра). Кроме того в резерве Фалькенгайна имелся Пятый резервного корпус под командованием генерала Э. фон Гюнделя, не задействованный в начале операции.

На левом березу реки Маас разворачивался Шестой резервный корпус (командующий генерал Г. фон Марвиц), в составе двух дивизий, сто одного тяжелого и восьмидесяти полевых артиллерийский орудий. На корпус возлагалась задача сковывать возможные контрудары противника на данном направлении.

На завершающем этапе операции, удар по Вердену предполагалось нанести силами специальной сформированной армейской группы под командованием генерала Г. фон Штранца, усиленной Девятым резервным корпусом.

Огненная мощь ударной немецкой группировки внушала уважение. Для организации мощной артиллерийской подготовки германский Генеральный штаб сконцентрировал более тысячи двухсот артиллерийских орудий и двухсот минометов (это шестьдесят два орудия и пятнадцать минометов на километр). А на участке дислокации Восемнадцатого корпуса плотность артиллерии доходила аж до ста сорока тяжелых орудий на один километр, только вообразите себе эту цифру! Не случайно в одном из приказов по Пятой германской армии говорилось, что «... решение овладеть крепостью Верден ускоренным способом основывается на испытанном могуществе тяжелой и большой мощности артиллерии».

Помимо сухопутных войск в наступлении планировалось задействовать сто шестьдесят восемь боевых и корректировочных аэропланов и четырнадцать аэростатов. В целом, штабисты Эриха фон Фалькенгайна превосходно справились с подготовкой операции - на направлении главного удара немцам удалось создать превосходство над противником в четыре раза по числу дивизий, а в артиллерии более чем в пять с половиной раз!

Особые надежды германский генералитет возлагал на применение новых, семидесяти пяти миллиметровых снарядов, начиненных ядовитым газом – фосгеном (соединение хлора с окисью углерода). Этот газ уже применялся в ходе газобаллонных атак, сильно зависящих от погодных условий и в первую очередь, от направления ветра. Теперь было найдено новое средство доставки отравляющего облака к цели. По мнению немецких военных химиков, применение трех – четырех сотен начиненных фосгеном снарядов, выпущенных за временной промежуток в четыре – пять минут (максимальное время необходимое для надевания защитной маски, лежащей в ранце или походной сумке), гарантировано должно уничтожить все живое в радиусе ста – ста пятидесяти метров.

Шла концентрация войск на направлении главного удара, стягивалась артиллерия, подвозились боеприпасы. Войска снимались с разных участков фронта и перебрасывались к Верденскому выступу. Немцы хорошо изучили причины страшных потерь, понесенных союзниками в прошлогодних атаках: готовясь к наступлению, англо-французские части подготавливали соответствующие плацдармы в непосредственной близости от передовой. Это почти всегда своевременно засекалось вражеской разведкой, что и естественно: противник не может быть слепым, глухим и дурным одновременно. Теперь по решению Фалькенгайна районы сосредоточения определялись в пятнадцать-двадцать километров от линии фронта. Подготавливались траншеи, ходы сообщений, укрытия, строились огневые позиции, создавались подъездные пути. Для бесперебойной доставки снарядов специально были проложены узкоколейные железнодорожные ветки из расчета одна дорога на дивизию. В общей сложности только для проведения дорожных работ под Верденом германское командование задействовало более двадцати тысяч человек!. В итоге к началу наступления немцы подвезли на передовую около двухсот двадцати полных железнодорожных эшелонов артиллерийских снарядов. А развитая дорожная сеть позволяла перебрасывать в район наступления до тридцати трех — тридцати четырех железнодорожных составов с боеприпасами ежесуточно!

При разработке операции генерал Эрих фон Фалькенгайн старался учесть опыт жутких позиционных сражений 1915 года. Огненный смерч артиллерийского огня гарантировано мог уничтожить первую линию обороны, но только первую. Для подготовки переноса пушечного удара на следующие рубежи необходимо время: нужно сменить огневые позиции, сделать уточнение координат новых целей, своевременно доставить огромное количество боеприпасов, перегруппировать войска, да многое что нужно сделать! Итоги прошлогодних боев неумолимо свидетельствовали: если защитники правильно используют временную паузу, следующая атака захлебнется в крови. На поле боя неумолимо воцарился Его Величество господин пулемет. Хорошо подготовленные и защищенные пулеметные расчеты перебьют любое количество наступающих. Но овладение первой линией траншей дает ключ к ходам сообщения, а следовательно и возможность попасть на второй рубеж обороны. Такая задача возлагалась на специально подготовленные отряды, некий прообраз современных сил особого назначения – штурмовые группы.

В войсках формировались отдельные роты и взводы специально подготовленных солдат - штурмовиков. Все до одного – крепкие, молодые парни, и при том сплошь патриоты и исключительно добровольцы. Бывалые ветераны, уже не раз побывавшие под огнем. Главные козыри штурмового подразделения – великолепная подготовка и исключительная мобильность, помноженные на огневую мощь и скрытность группы. Задача проста: до подхода основных сил пехоты очистить от врага разрушенную огнем линию. И немедля вперед, по ходам сообщения к окопам второго рубежа. Они своеобразное острие пехотной атаки. Проделывают проходы во вражеских заграждениях, перерезают коммуникации, парализуют работу штабов противника, сеют повсюду панику и хаос. Штурмовики вооружены не длинными винтовками со штыком, мало пригодными в тесных и узких траншеях. Их оружие - укороченные карабины, ручные гранаты, пистолеты и ножи. Но в первую очередь гранаты. Именно ручная граната стала подлинным символом германского штурмовика эпохи Первой мировой войны. Она незаменимое оружие в окопных схватках: ударная волна и осколки поражают множество вражеских солдат, особенно в в тесном и узком пространстве траншеи. Метким попаданием гранаты можно запросто вывести из строя пулемет или развалить хорошо укрепленный блиндаж.

О подготовке этих специальных подразделений следует сказать особо. Штурмовики были обучены не только как профессиональные пехотинцы, но также как военные инженеры и саперы. Целыми днями их учили метко стрелять, заставляли ползать по пластунски без малейшего шума, бегать по пересеченной местности с полной выкладкой, часами лежать под пулеметным огнем, короткими рывками преодолевать опасные пространства, со снайперской точностью швырять гранаты, грамотно ориентироваться на незнакомой местности. Они умели обращаться пулеметом и огнеметом, знали саперное дело, были отличными минерами, великолепно разбирались во всех тонкостях вооружения противника. Каждого солдата штурмового подразделения долго и вдумчиво обучали искусству моментально найти укрытие от осколков брошенного им самим разрывного снаряда. На подготовку не жалели ни сил, не средств. Случаи, когда в тылу строились полномасштабные макеты вражеских укреплений для более четкой отработки действий штурмовиков, были не редкостью. Словом, весь процесс обучения строился по суворовскому принципу: чем больше пота в учении, тем меньше крови в сражении.

Продолжение следует...