Темная сага (13)⁠⁠

ЧАСТЬ IX. У ПОДНОЖИЯ ГОРОДА

ГЛАВА I

Путь к собору Владыки пролегал через дремучие леса. Авелион выбрал самое короткое и, как он считал, одно из самых безопасных направлений. Прежде чем выйти на главную дорогу, путникам было необходимо взобраться на высокий скалистый выступ, заросший мхом, здесь с головокружительной высоты открывался вид на необъятное плоскогорье, покрытое дремучими лесами. Среди березовых рощ, каштановых аллей и кипарисовых террас отсвечивали яркими бликами десятки водопадов и бьющие вверх фонтанами подземные воды. Синее небо над головой и манящий мир лесных водопадов под ногами опьяняли и манили к себе, словно пыльца желанного цветка притягивает пчелу. Теплый ветер приносил с собой сладкие ароматы листвы и сочных фруктов. Сейчас Шихов больше всего на свете жаждал остаться там, среди дремлющих каштанов и зеркальных озер, что отражали солнечный свет и, придавая ему небесный оттенок, погружали лесной мир в неправдоподобно глубокие синие тона.

— Даже не верится, что в аду может быть так красиво! — восхищался Дмитрий.

— Это очень опасные земли, — ответил Авелион. — За внешней красотой скрыто слишком много ловушек, в этих местах легко войти в дурманящий транс и угодить в лапы прислужников Кракатау. Мы еще не добрались туда, а ты уже подвергся влиянию гипнотических ароматов.

— Хорошо. Что ты предлагаешь? — приятное оцепенение стало покидать Шихова.

— Мы пройдем по этой горной тропе, — спутник указал на едва различимую среди густых зарослей тропинку. — Она ведет к побережью, омываемому морем Рёбер, даже небо там окрашено в цвет крови.

— А других путей нет?

— Море Рёбер — страшная местность, но это самый безопасный путь из всех.

— Ладно.

Тропа привела их в старый безжизненный лес: тонкие деревья покрывала почерневшая от времени кора, а сухие ветки были лишены листьев. Небо здесь было пасмурным и напомнило Шихову его родной город: затянутое пеленой солнце и ощущение невыносимой тоски, скрывающейся в каждом дуновении ветерка, в каждом шорохе голых веток, отчаянье, попадающее в сердце с каждым вздохом.

— Что-то не похоже на побережье.

— Мы скоро придем туда. Эта небольшая роща связывает море Рёбер с плоскогорьем, откуда мы вышли, — Авелион внимательно взглянул на мертвые стволы деревьев. — Здесь обитает Образ — существо, на которое нельзя смотреть, иначе можно остаться в этом лесу навечно.

Ускорив шаг, рассекая густые клубы тумана, они двинулись в глубь леса. Как ни странно, но именно сейчас, во время путешествия в этом королевстве поздней осени, тоска и смятение, что сперва нахлынули на Дмитрия, сменились ощущением покоя. Быть может, так сказываются чары некоего Образа, а может быть, Дмитрий стал воспринимать этот мир как нечто само собой разумеющееся? Когда он разглядывал отталкивающе искривленные стволы черных деревьев, память Шихова невольно вернулась к картинам ужаса, что он узрел в Святых землях. Ему виделись расплывчатые силуэты изувеченных палачей и терзаемых ими жертв, но затем перед мысленным взором отчетливо воскрес тот несчастный, что вымаливал у него благословения и почему-то называл другим именем. Кажется, Штейгер. Да, он назвал его именно так. Дмитрий заговорил первым:

— Послушай, Авелион, когда ты нашел меня… один из мучеников принял меня за Штейгера и просил благословения.

— Осужденный сошел с ума от пыток и перепутал тебя с монахом, — Авелион внимательно посмотрел в лицо Дмитрию. — Ведь вы же сами говорите, что все люди ошибаются. Проклятые тоже могут ошибиться.

— Монах? Кто он?

— Он выглядит так же, как человек, но он не из вашего мира. О монахе я знаю лишь то, что он появился в аду еще до того, как трон Владыки занял Кракатау. В те далекие времена огненные змеи заточили его в преисподнюю за грехи, сравнимые лишь с грехами Владыки. И даже более того, — Авелион неожиданно оживился, его речь стала вдохновенной, — белые боги желали, чтобы именно Штейгер стал королем ада, представляешь!

— И что же?

— Он отказался и предпочел уединиться в горах, стать затворником. Штейгер — монах, ищущий в собственном сознании пути к прощению за свои страшные грехи, он решил стать философом. Правда, учение монаха намного извращеннее, чем он пытается его преподнести. На самом деле, как мне кажется, он такой же тиран, как и Кракатау, но выбрал для себя более тяжелую участь, возможно, он на самом деле раскаивается, но стержень чудовища, что живет внутри, все равно дает о себе знать. Многие мученики приходят к Штейгеру за благословением, и он дает его им. Он прижигает расплавленным металлом их глаза, чтобы ослепить грешников и чтобы они не видели ужаса вокруг себя, он уродует их органы слуха, чтобы они не слышали криков ада. Монах считает, что этим он ограждает затравленных от мира боли.

— Но как он может считать себя монахом после этого? По-моему, он обычный садист.

— Такие, как Штейгер, вполне вписываются в здешний контраст.

Неожиданно Авелион остановился. Откуда-то издалека слабый ветер принес отчаянный крик младенца и аромат слез. Раскачивающиеся в такт крику деревья безмолвно возвестили о приближении Образа. Странное ощущение скорой гибели зависло под пасмурным небом и придавило Шихова к земле, словно страх усилил гравитацию и вынуждал его упасть на пропитанную туманом сырость.

— Что это? Почему мое тело налито свинцом? — Дмитрий пытался держать себя в руках, но безотчетный страх сковывал его с каждым сказанным словом все сильнее и сильнее.

— Сейчас здесь пройдет Образ, — Авелион пытался казаться спокойным, но дрожь в голосе предательски выдавала его испуг. — Самое главное, не смотри на него и не поддавайся страху…

«Созданный для покаяния» не успел закончить фразу, его слова утонули в мрачном протяжном звуке, напоминающем гудение заводских труб. Тяжелый гул исходил от неба, как если бы оно обладало губами. Как знать, ведь вполне вероятно, что в этом проклятом мире небеса на самом деле дышат жизнью и более того, имеют плоть и кровь! Если это так, то как бы сейчас хотелось вонзить остро отточенный клинок в ненавистные облака, чтобы они навсегда замолкли, а их кровь, проливаемая дождем, оросила землю и принесла новые восходы!

Вместе с гулом поднялся и ветер, развевая тусклую дымку под ногами. Только теперь путешественники заметили, что из темной почвы произрастают странные растения, имеющие форму скорпионьего жала, более того, эти отростки двигались и тянулись к их стопам.

Гудение стало невыносимым, оно наполнило Дмитрия изнутри и готово было разорвать его.

— Боже, что это?! — закричал Шихов и схватился за голову.

Всей своей кожей он почувствовал, как что-то вторглось в окружающее его пространство. Он не видел Образа. Дмитрий закрыл глаза и упал на землю. Оказавшись поблизости с неизвестной сущностью, самосознание Шихова изменилось. Как это ни странно, но теперь он воспринимал самого себя не как человека, живущего здесь и сейчас, а как воспоминание, то же самое, когда мы вспоминаем себя лет десять или двадцать назад. Еще немного, и он готов был потеряться, уйти на дно океана, который раскинулся от берегов забытых сцен из жизни до скалистых пляжей той страны, что ожидает нас после смерти. И тут Дмитрий увидел себя в ином месте. Теперь он не испытывал тревоги, здесь сияло солнце и кругом шумел привычный ему земной лес. Он стоял перед слегка покосившейся старой деревянной лачугой. Ветхие доски заброшенного жилища давно не знали малярной кисти и ножа, который бы мог соскрести со стен древесный грибок и мох. Потрескавшиеся оконные рамы и запачканные грязью стекла указывали на то, что хозяин дома либо смотрит в окна не слишком часто, либо предпочитает видеть свой двор в пасмурных красках. Было бы нелепо считать, что здесь вообще кто-то живет, но присутствие неведомого обитателя выдавалось большим холстом, что был прислонен к лесенкам веранды. Картина оказалась незаконченной: акварель изображала натюрморт из нескольких пустых бутылок вина, чьи горлышки занимали свечные огарки, и лежащую у их подножия тушку голубя, все остальное — разбросанные штрихи эскиза. К своему неприятному удивлению Дмитрий увидел рядом с холстом небольшую горку мертвых натурщиков: около десятка голубей со свернутыми шеями, оторванными крыльями и лапками. Похоже, рисовальщик пытался поймать в смерти нужный взгляд птицы, нужную позу, нужное дыхание. Остальной двор заселяли бесчисленные бутылки-канделябры, разбитая фарфоровая посуда и несколько рядов натянутых на тонкие шесты бельевых веревок, на которых сушилось множество белых мокрых простыней. Отчего-то он подумал о том, что влажное белье на улице может притягивать к себе такие вещи, о которых мало кто думает и почти никто о них ничего не знает. Шихов решил, что за заветной дверью кроется выход из лап Образа, но чтобы открыть ее, он должен был пройти между рядов сохнущей ткани. Откатив ногой одну из бутылок, он побрел к дому, до него было секунд пять ходьбы, не больше. Если бы во время своего короткого путешествия Дмитрий присмотрелся к этикеткам винных подсвечников, то заметил бы, как пестрые картинки белых полусухих равнин и красных сладких виноградных гроздьев шевелятся, нарисованный ветер треплет сухие волосы нарисованным людям, а красиво выведенные буквы разбегаются по двору и его ботинкам. Не решился он взглянуть и на холст мертвого голубя, а ведь его тихая акварельная песня взбудоражила муравейник тушек и несколько крыльев пришли в конвульсивное движение, а несколько бездушных глаз заморгали, словно в них вновь заиграла кровь.

Шихов прошел половину пути, но проснувшийся ветер заволновался в пустых бутылках и перегородил ему путь баррикадами из мокрых наволочек. Холодное белье несколько раз прикоснулось к его лицу и рукам; наткнувшись на неприятные объятия, он машинально отступил назад, и тут он услышал голос Авелиона, что был подобен руке, протягиваемой утопающему, и хотя его было невозможно различить из-за стены шума и пелены ощущения воспоминаний, Шихов уловил призыв и как будто вынырнул из холодного течения.

— Дмитрий! — взывал Авелион. — Не поддавайся ему, будь в сознании!

Жалоподобные отростки плавно скользили вдоль его тела, наверняка они были в сговоре с Образом, эти растения медленно обвивали крепкими стеблями ноги и руки, и чем сильнее они обхватывали конечности, тем напористее были волны ужаса, омывающие разум Дмитрия. Тогда Авелион начал отрывать скорпионьи жала от его одежды. К счастью, они не успели проникнуть под нее, Шихов немного пришел в себя и смог открыть глаза. Его взор упал на крону одного из безжизненных деревьев, где среди веток причудливым образом оказался вплетен странный предмет. Головокружение не позволяло ему сразу сфокусироваться на этом объекте, но он успел разглядеть его общие черты: по своей форме оно было схоже со свертком, внутри которого бесконечно что-то шевелилось. Шихов не хотел верить в это, но все же стоило признать сходство предмета с увесистым куском ткани, в который завернут младенец, к тому же от свертка исходил протяжный младенческий плач.

Авелион освободил Дмитрия от ненавистных растений и тем самым прояснил его сознание, теперь пелена почти полностью спала с глаз и он мог рассмотреть существо на дереве во всех деталях. Но его спутник закрыл глаза Шихова руками и закричал так громко, что на мгновение перекрыл небесный вой:

— НЕ СМОТРИ НА НЕГО!!!

Дмитрий отвел руки Авелиона и поднялся с сомкнутыми веками, теперь ему не было страшно. Он понимал: здесь его страх порождает благоприятную почву, на которой Образ взращивает ловушки, чтобы затянуть путников в миры сумасшествия.

Но затем ветер стих, а вместе с ним пропало и ощущение присутствия. Мерзкий гул вобрало в себя небо, и белая дымка лениво затянула неприятные растения под ногами.

Наконец Дмитрий смог открыть глаза.

— Господи, кто он? Мне привиделся какой-то дом! — сказал Шихов, стряхивая с себя комья сырой земли.

— Не знаю, — ответил Авелион. — Может быть, демон, может быть, что-то еще… Вариантов множество, но по крайней мере пройти через него — это самый безопасный путь к морю Рёбер. Существ, подобных Образу, в основном создает Кардинал Изуродованное Лицо — главный помощник Кракатау.

— Довольно странное имя.

— Его лицо подлинно изувечено до неузнаваемости. Большая часть палачей, что ты видел в Святых землях, — это дело его рук. Он словно скульптор — ваяет чудовищ из останков жертв и вдыхает в них жизнь, а затем выставляет свои работы в адской галерее. Дело в том, что души грешников, попавших сюда, обретают здесь же плоть для получения страданий. Когда их кожа и мясо изнашиваются или нервы оказываются притуплены настолько, что уже не чувствуют боли, их души отправляют в глубины моря Рёбер. Там обитает великий демон по имени Шедевр, он наделяет обреченных плотью, и они снова восполнены для страданий. После демон выбрасывает их на берег, где приговоренных забирают слуги Кракатау. В основном поверхность моря Рёбер усеяна останками, из них Шедевр и создает облики грешников; иногда к морю приходит Кардинал, чтобы отобрать понравившиеся ему куски мяса и костей для создания очередного палача.

— Значит, палачи бездушны?

— Конечно… Кроме одного. Около тысячи лет назад сюда попал грешник, он был настолько отвратен в своих пороках, он настолько погряз в грязи и извращениях, что даже Кракатау не знал, какое наказание можно придумать для этого существа. Вся его мерзость и похоть превысили мыслимые пределы. Когда он был жив, то сознательно перешагнул все возможные грани. И тогда Кракатау велел Изуродованному Лицу придумать для него пытку, самую страшную из всех, что когда-либо создавались для подобных грешников.

Много дней Кардинал размышлял над этим, ведь никогда ранее он не встречал существа, которое бы совершило при жизни такое множество преступлений. Но в итоге он придумал наказание. Кардинал отыскал в аду трех самых низших и падших шлюх, он привел их в безымянные земли и приступил к работе. Изуродованное Лицо разорвал их на куски и собрал из разрозненных тел монстра, некое женское начало, имеющее внутри страшного тела три слитые души. Это чудовище и стало палачом для грешника, а место, где создали эту тварь, с тех пор называют землями Регалии, в честь нее — ненасытного извращенного создания.

— Да, да, я слышал об этой земле, одно из чудовищ говорило, что видит ее, и намазывало свое тело вырванным сердцем.

— Да, некоторые палачи мечтают попасть в ее руки и подвергнуться извращениям. Фигура Регалия. Запомни ее имя, и если повстречаешь ее на пути, немедленно беги куда угодно. Уж лучше оказаться в ловушке Образа, чем в объятиях Фигуры.

ГЛАВА II

Спустя несколько минут путники вышли из мертвого леса, оставив за спиной тяжелый туманный занавес. Теперь они вступили на красный песок побережья, омываемого великим морем. Небо здесь было подобно шелковой ткани алого цвета; на поверхности воды, раскачиваясь в такт волнам, покоились останки живых существ. Все здесь было цвета крови, и даже воздух слегка отдавал бурым оттенком. В нескольких метрах от берега стояла заостренная скала, об ее крутые склоны со всех сторон беспрерывно ударяли волны, оставляя на отполированных камнях размазанные пятна крови и осколки костей. Наверное, даже сам дьявол отвернулся бы, увидев этот сюрреалистический пейзаж, порожденный священной работой Шедевра.

Здесь, как ни в каком другом месте, запах персиков был необходим, иначе просто невозможно было бы вынести сладковатые пары гниения, которые исходили от моря Рёбер.

— Подумать только! — удивился Шихов. — Это уже четвертое небо, которое я вижу здесь.

— Мы должны как можно быстрее миновать побережье, — ответил Авелион. — Мне тяжело находиться рядом со своими родителями.

— О ком ты?

— Я был рожден в глубинах этих вод: Шедевр — мой отец, море — моя мать.

— Прости, я не подумал.

Они побрели вдоль красного побережья, ступая по тленному песку и созерцая хищную сцену, как несколько отрядов звероподобных слуг Владыки вытаскивали длинными баграми свежесобранные тела грешников из кровавых вод; теперь перерожденным предстояло долгое существование в Святых землях.

— Эти звери не тронут нас?

— Нет, можешь не опасаться их. Они всего лишь собиратели даров моря.

На берегу плакал Безумец, одетый в лохмотья, красные воды омывали его стопы и принимали его слезы. Когда Шихов и Авелион прошли мимо него, тот отвернулся.

— Кто этот несчастный? — спросил Дмитрий.

— Он — это Безумец, душа Шедевра во плоти. Его дух сидит здесь с начала времен и оплакивает тех, кто рождается на глубине.

Шум волн плавно поглотил тихий стон отчаянной души, и где-то вдалеке, на линии горизонта Шихов увидел, как из густой пучины вырвалось страшное создание с невероятно длинным и массивным телом. Оно взмыло ввысь над кровавой гладью, и на фоне красного неба Дмитрий разглядел его исполинскую медвежью голову с двумя пастями на одной морде.

— Господи! — у Шихова перехватило дыхание. — Это тот, кто дает новую жизнь?

— Да. Шедевр, — Авелион поспешил припасть лицом ниц. — Немедленно пригнись: если мой отец увидит, что ты не выказал ему почтение, он поглотит нас обоих.

Дмитрию пришлось подчиниться.

Змееподобное тело повелителя моря с грохотом погрузилось в жуткую бездну, волны разошлись от него во все стороны, скрывая в своем шуме хвалы Шедевру и предостережения незваным гостям. Наверное, только Безумец слышал в приходящих волнах послание от морского демона, ибо когда колыхания дошли до него, он бросился навстречу прибывающей воде и стал разговаривать с останками, прижимая их к груди и вознося молитвы алому небу.

Путники поднялись с земли и отправились дальше, оставив позади душу чудовища, что омывала себя кровью и оплакивала невинных.

Их путь продолжался около полутора часов, за это время Дмитрий увидел сцены, которые вызвали в нем смешанные чувства жалости, гнева, страха и омерзения. Одно он знал точно: если ему удастся выбраться из этого мира живым, он никогда не забудет лик безглазого Скульптора, собравшего из костей уродливые монументы; он всегда будет помнить о Ловце жемчуга, который предлагал путникам обменять добытый им перламутр на их же собственные головы, а его искренность и наивность удивляли не меньше, чем внешний вид сросшихся воедино дельфинов, трансформированных в дрейфующий островок вблизи побережья. Они встретили всадника-глашатая, сплетенного из красного хвороста, он пытался заманить их в храм, где вместо алтаря стоят плаха и кресло и где вечно идет сумеречная литургия. «В том храме, — скандировал всадник, — висят триптихи, разрисованные сценами трапез и видами обожженных земель. В том храме проливают вино и надламливают хлеб над бронзовыми гнездами, там можно вдохнуть запах корицы и испробовать амброзию из уст волков, а над храмом тем кружат скалы, что несутся в небе быстрее ветра, и над башнями молелен вьется ангел, точно знамя». Позже им навстречу выбежала толпа детей с птичьими головами, они обступили путешественников, называя себя потомками страшного инцеста, и, подобно детворе восточных городов, что выпрашивают деньги у туристов, просили умертвить их любыми способами, ведь лучше погибнуть от рук чужаков, чем терпеть в течение тысячелетий невыносимую боль в кровоточащем клюве. Когда дети заметили выползающую из песка двухметровую черепаху, они оставили путников в покое и набросились на вальяжное животное. За несколько минут толпа разорвала рептилию на части, затем дети расположились вкруг и принялись поедать свою добычу. Что может быть лучше, чем восполнить свои силы для получения новой порции боли? Случайно Дмитрий наступил на слегка присыпанную песком картину, он осторожно поднял холст и отряхнул его. Глубинные мазки кисти излагали изощренную динамику valeur, это была концептуальная декоративность огромного сгустка всевозможных лестниц и ступеней, это сплетение форм висело в куске анаморфоза разорванного пространства грозового неба над несколькими деревенскими домиками, стоящими среди рощ в оцеплении талых снегов весны, чей распускающийся образ был набросан безвкусными штрихами. Вся конкретизация сюжета сводилась к кубически выхваченному генезису пластичности сплетения каменных ступеней с плетеными веревочными лестницами. Две структуры как будто боролись друг с другом: холодные прямоугольные цвета и поверхности пытались сомкнуть свои зубцы над изворотливостью извивающихся канатов. Вся иерархия ступеней крутилась и бурлила вокруг самой себя: веревка пряталась в тени камня, а твердость жаждала распутать гибкость, и вся эта система создавала один огромный шумящий шар, врезанный в обычное небо, но принесший на своем чужом фоне легкий отголосок какой-то иной страны, которая скрывалась за сгустком и являла только отдаленные горные вершины с едва улавливаемыми контурами крепости на склонах. Внизу, в обычном мире, возле деревенских домиков бегало несколько фигур, каждое их движение было пропитано замешательством и страхом: кто-то держал вилы, направляя их в небо; кто-то спешил забежать в дом; кто-то укрывал детей в молитве и материнских объятиях. Единственное, что оставалось безразличным, — это мокрое белье, висевшее на уличных веревках. Влажная ткань трепыхалась от настойчивости ветра и знала только то, что рано или поздно она должна высохнуть, ведь так устроен мир.

Наконец, после неприятной прогулки по тленному пляжу, Шихов и Авелион подошли к границам темного леса.

— Теперь недолго осталось, — Авелион вздохнул с облегчением. — Ночь скоротаем в лесу, нам нужно подкрепиться и отдохнуть до того, как мы предстанем перед Владыкой.

— Отлично, еще немного, и я упаду от голода.