Сначала его хватало на 30 минут. Сейчас играет по 1,5 часа⁠⁠

Родители шестилетнего Миши пришли ко мне не за шахматами. Скоро школа, а он не может усидеть на месте. Тридцать минут — и всё. Дальше его как сносит.

Миша был быстрым, подвижным, азартным. Из тех, кто делает прежде чем успевает подумать..

Мы начали осторожно: два раза в неделю, короткие занятия, без давления. Тридцать минут не были ни целью, ни нормой. Это было то время, которое он мог провести за онлайн-доской. Я тогда больше всего боялась навредить.

На первых занятиях он почти не сидел: вставал, начинал отвечать раньше чем я задам вопрос, перепрыгивал с одного на другое. При этом играл с удовольствием, без уговоров.

Когда занятие заканчивалось, он не спрашивал: «Почему так мало?». Но и не выдыхал "фуууф". Тридцать минут — и всё. Потом вставал и шёл заниматься другим.

Я боялась не его подвижности. Я боялась, что ему станет всё равно.

Я не пыталась «приучать к усидчивости». Хотелось одного — чтобы он был в игре. Когда интерес уходит, дальше цепляться не за что.

Потом появились турниры. Он хотел играть не потому, что «надо». Его тянуло. Проигрыши его злили, иногда до слёз.

Мы смотрели партии после — без поисков виноватых и без «вот здесь ты должен был». Иногда молчали. Иногда я показывала место, где всё пошло не так. Это был разговор, неровный, но он в нём не терялся.

Я часто вижу, как родители таких очень активных детей зажаты. С одной стороны — страх, что без давления он ничему не научится. С другой — страх слишком надавить. В такие моменты я обычно вижу, как взрослые начинают суетиться и все таки прессовать. И именно тогда всё и начинает сыпаться.

Со временем Мише тридцати минут стало мало.

— А можно подольше? — спросил он.

Мы перешли на сорок пять. К концу он то торопился, то уставал, но закончить раньше не просил ни разу. Я не была уверена, что это что-то значит. Через пару месяцев я заметила: его стало хватать на дольше.

Чем больше он умел, тем быстрее начинал играть. Сначала делал ход, потом думал. Иногда это работало, чаще — нет. Меня это напрягало.

Мы говорили об этом с мамой Миши. Обсуждали, как он вообще сейчас относится к занятиям и тому, что у него получается, с ее точки зрения. Этот "слишком быстрый период" длился несколько месяцев, и временами было ощущение, что мы ходим по кругу.

Мише было больше семи, когда мы перешли к длинным партиям: классический контроль, запись ходов. Он начинал бодро, потом ускорялся и злился, когда понимал, что поспешил.

— А можно быстрее?
— Можно подумать.

Иногда думал. Иногда нет. Но партию не бросал — даже злой. В этот момент я впервые ясно поняла: для него это важнее любого результата.

Была тренировка, где всё пошло наперекосяк. Ошибка, потом ещё одна. Назад не отыграть.

— Я не могу. — Тут сложно. — У меня не получится.

Он заплакал. Но мы не стали искусственно "спасать" занятие. Просто сидели и смотрели на шахматную доску. Пауза была длинной, неловкой.

Потом он вытер слёзы и сказал:

— Ладно. Давайте ещё раз.

Он не стал играть лучше. Но и не ушёл.

После этого ничего резко не изменилось. Он всё ещё срывался, всё ещё ускорялся. Но между ошибкой и следующим ходом иногда возникала пауза.

— А если так?
— А если подождать?

Иногда ждал. Иногда — нет. Я перестала ждать ровности и стала замечать, что он всё чаще возвращается в игру сам.

Однажды он выбирал турнир.

— С каким контролем тебе лучше?
— Десять минут.
— Почему?
— Потому что если меньше — потом я тороплюсь.

Он сказал это спокойно, как факт. Я тогда впервые подумала не о шахматах.

Был турнир, где он проиграл всё. Плакал, проигрывал слабым, было тяжело. После партий он с мамой просто ехал домой. Без разговоров.

Был и другой турнир — за кубок. Он приезжал, проигрывал, возвращался. Шесть раз подряд. На один и тот же турнир. Зачем он тогда туда ездил, я не уверена, что он сам это понимал. За первым местом и кубком? Отчасти да, но отчасти. Тот кубок спустя полгода он получил.

Со временем Миша стал играть длинные партии — по полтора часа, с записью. Он ёрзал, менял позу, отвлекался, но доводил партии до конца.

Через два с половиной года занятий мама написала, что они переходят в шахматную офлайн-школу, спортивно ориентированную. Три раза в неделю, по три часа. Девять часов шахмат в неделю. Он сам туда хотел.

Мы начинали с тридцати минут. Мы перестали его подгонять.

Он остался быстрым, живым, азартным. Просто теперь его хватает на большее.