Пустоцвет из Ключей
— Не трожь, — сказала свекровь и забрала младенца у Кати из рук. — Ещё сглазишь. Пустоцвет он и есть пустоцвет.
За столом стало тихо, и гости на крестинах опустили глаза в тарелки. Гриша, муж Кати, молча потянулся за огурцом.
Было это в январе пятьдесят третьего, в селе Ключи на реке Ольшанке. Кате шёл двадцать четвёртый год. Три с лишним года назад она вышла за Григория Звонарёва. Гриша вернулся с войны в сорок шестом и выучился в Покровске на счетовода. Теперь он сидел в правлении над бумагами. Жили они в доме его матери, Ефросиньи Павловны. Вдову эту в селе побаивались, а невестке доставалось больше всех. Крестили в тот день сына Гришиной сестры Зои.
А своих детей у Кати с Гришей так и не было.
Первый год свекровь молчала и только поджимала губы. На второй стала поглядывать на Катин живот, когда та нагибалась к печке. На третий повезла её в Заречье, к бабке, которая, говорили, помогала. Бабка пошептала над водой и дала трав. Катя пила их всю весну, горькие, хуже хины, да только не помогло.
Катя работала дояркой и к колодцу теперь ходила рано утром, перед фермой, пока бабы не собрались. Да всё равно слышала за спиной: «Звонарёвская-то пустая». Слово «пустоцвет» первой сказала Ефросинья Павловна. Оно прилипло к Кате, как репей к подолу.
Гриша поначалу жалел её, как умел. Обнимал в темноте и говорил: «Будут ещё, куда они денутся». Потом перестал и говорить: приходил из правления поздно, ужинал молча и садился с матерью за счёты.
Однажды Катя не выдержала и спросила его прямо, при свекрови:
— Гриша, а может, это не во мне дело?
Ефросинья Павловна уронила ложку. Гриша уставился в миску и стал мешать остывшие щи.
— Ты что несёшь, — сказала свекровь негромко. — В нашем роду пустых мужиков не было. У меня двое родилось, оба живые. Знай своё место, девка.
Катя росла без матери: та умерла в войну. Отец вырезал ей люльку осенью сорок девятого, когда Катю просватали. Берёзовую, с резным солнышком на изголовье. Сказал тогда: «Внукам моим». А зимой того же года отца не стало. В его избе жил теперь Катин брат с женой и тремя ребятишками. Люлька четвёртый год стояла на чердаке у Звонарёвых, пустая.
После крестин Гриша долго молчал за ужином. Потом отодвинул миску и стал разглядывать свои руки.
— Мать говорит, разводиться надо, Катя, — сказал он, глядя в стол. — Какая это семья, если за три года детей не нажили.
— А ты сам-то что говоришь, Гриша? Мать твоя мне не муж.
— А я что? — Гриша пожал плечами. — Мне уж двадцать седьмой пошёл, а в доме ни одного ребёнка. Мать права.
В феврале Гриша подал в народный суд в Покровске. Тихо, без огласки, развестись тогда было нельзя. Дело шло через два суда, а в районной газете печатали объявление, чтобы все знали. Номер с объявлением пришёл в Ключи в среду, и его вывесили на стене у сельпо. Катя прочитала:
«Гражданин Звонарёв Григорий Петрович, проживающий в селе Ключи, возбуждает дело о расторжении брака с гражданкой Звонарёвой Екатериной Ивановной, проживающей там же. Дело слушается в народном суде Покровского района».
Вокруг стояли бабы и тоже читали, но никто не сказал ни слова. Катя аккуратно оторвала объявление, сложила вчетверо и сунула за пазуху.
— Порвала! — ахнула продавщица. — Казённую газету!
— Про меня написано, значит, моё, — сказала Катя и ушла.
Дома свекровь уже перенесла её вещи из горницы в чулан, за печку.
— Пока суд да дело, тут поживёшь, — сказала Ефросинья Павловна. — Нечего Гришу смущать.
Первое заседание было в марте. Судья, пожилая женщина в очках, долго листала бумаги. Потом спросила Гришу, по какой причине он разводится.
— Детей нет, — сказал Гриша. — Три года живём, а детей нет.
— Может, помиритесь ещё? — спросила судья. — Дело молодое, всяко бывает.
Катя посмотрела на мужа и ждала, что он скажет. Он отвернулся к окну и разглядывал голые тополя во дворе.
— Согласна я на развод, — сказала Катя. — Пишите, что по желанию мужа. А пустоцветом себя писать не дам.
Судья подняла глаза от бумаг и что-то зачеркнула. Потом дело ушло в областной суд, и развод решали уже там. Пошлину заплатила свекровь. Развели их только к зиме, в декабре.
В тот день, когда пришла бумага из суда, Катя вышла во двор и увидела у поленницы отцову люльку. Свекровь сняла её с чердака и бросила на дрова.
— На растопку, — сказала Ефросинья Павловна, не оборачиваясь. — На что она тебе теперь.
Катя подбежала и вытащила люльку из-под поленьев. Резное солнышко на изголовье треснуло с краю. Катя прижала люльку к себе и долго стояла с ней посреди двора, на морозе, без варежек.
Вечером она пошла в правление, к председателю.
— Дайте справку, Пётр Кузьмич, — сказала она. — Уеду я в Покровск, на швейную фабрику. Здесь мне жизни не будет.
Паспортов колхозникам тогда не давали, и без такой справки из колхоза было не уйти. Председатель вздохнул, достал бланк и писал, шевеля губами. Потом подул на чернила.
— Езжай, Катерина, — сказал он. — Хорошую доярку теряю. Да здесь тебя заклюют, это верно.
В январе пятьдесят четвёртого Катя уехала первым автобусом. С собой у неё был фанерный чемодан и отцова люлька под мышкой. Бабы у остановки молча смотрели ей вслед. Кто-то хихикнул: «Люльку-то зачем повезла, дурёха?» Катя оглянулась на Ключи, на дым над крышами, и поднялась в автобус.
В Покровске её взяли на швейную фабрику ученицей и дали койку в общежитии. Люльку она задвинула под кровать, подальше от чужих глаз. Девчата над ней сначала смеялись, а потом стали складывать туда свои платки. Газетный клочок Катя убрала в шкатулку, к метрике, и больше не разворачивала.
Про первый год в Покровске Катя потом мало что могла вспомнить. Строчила на машинке по десять часов, вечером падала на койку и засыпала. По воскресеньям ходила на станцию смотреть на поезда. Весной пятьдесят пятого её там заметил путевой мастер Михаил Сорокин. Был он высокий, тихий и на десять лет старше. Жену он схоронил ещё в сорок седьмом.
— Вы, гражданочка, каждое воскресенье тут стоите, — сказал он однажды. — Ждёте кого или провожаете?
— Никого я не жду, — ответила Катя. — Просто смотрю, как люди уезжают отсюда, кто куда.
— Не все уезжают, — сказал Михаил. — Я вот приехал, да и остался. Можно, я вас до общежития провожу?
Он провожал её до самой осени. Про прежнюю жизнь Катя рассказала ему сама, всё, и про пустоцвет тоже. Рассказала и ждала, что больше он не придёт. Михаил выслушал и сказал только: «Дураки». Осенью они расписались в покровском ЗАГСе. Свадьбу справили в его комнате в доме у станции, и гостей было шесть человек.
На другой день Михаил принёс из общежития Катин чемодан и люльку. Подклеил треснувшее солнышко и вбил в потолок крюк.
— Пусть висит, — сказал он. — Ей так положено.
— А если зря, Миша? — спросила Катя. — Если правда во мне дело?
— Значит, зря провисит, — сказал Михаил. — Мне с тобой и без неё хорошо.
Люлька провисела пустой целый год. Катя иногда останавливалась под ней и трогала пальцем трещину. Михаил делал вид, что не замечает.
А Гриша Звонарёв с весны пятьдесят четвёртого был женат вторично. Взял он Лиду Тарасову из Заречья, крепкую, румяную, из семьи, где было девять детей. Свекровь сама её высмотрела и сама сватала. Только детей у Гриши с Лидой не было ни через год, ни через три. К тому времени у колодца шептались уже про Лиду. Весной пятьдесят седьмого Лида собрала узел и ушла к матери. Даже развода просить не стала.
А в мае Катя родила двойню, мальчика и девочку, Серёжку и Танюшку. В отцову люльку они легли вдвоём, валетом, и места хватило.
Когда про двойню узнали в Ключах, у колодца примолкли. Потом одна из баб сказала:
— Вот тебе и пустоцвет. Двоих разом.
Летом в Покровск приехала Зоя, Гришина сестра. Привезла двойне по рубашонке и до вечера сидела у Кати, глядя, как качается люлька.
— Мать с весны сама не своя, — сказала Зоя. — Ночами не спит, всё ходит по избе. Про тебя ни разу не спросила. А как узнала, что я к тебе еду, полдня у окна простояла.
— Мне-то что теперь, Зоя, — сказала Катя.
На Покровскую ярмарку в середине октября съезжался весь район. Катя с Михаилом вышли на площадь, и каждый нёс на руках по свёртку. У возов с капустой Катя увидела Ефросинью Павловну.
Бывшая свекровь постарела и ссутулилась. Она стояла с пустой корзиной и смотрела на детей. Катя хотела незаметно свернуть за ряды, к телегам.
— Не прячься, — сказал Михаил и придержал её за локоть. — Не тебе от неё прятаться.
Ефросинья Павловна смотрела, не мигая. Потом повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. А у пивного ларька, среди мужиков, Катя заметила Гришу. Он был пьян и держал кружку двумя руками. Гриша увидел её с детьми и отвернулся к стойке.
На другой день, под вечер, в дверь их комнаты постучали. На пороге стояла Ефросинья Павловна в чёрном платке, с узелком.
— Пустишь, Катерина? — спросила она.
Катя молча посторонилась. Михаил встал от окна и так и остался стоять. Гостья положила узелок на стол: там были пряники, два вязаных чепчика и вышитое полотенце. Посмотрела на люльку под потолком, на треснувшее солнышко, и опустилась на табуретку.
— Я знала, — сказала она тихо. — Всё знала, Катя. Гриша мальчишкой, лет четырнадцати, свинкой болел, тяжело, с горячкой. Фельдшер наш, Семён Ильич, сказал мне тогда: детей у него, может, и не будет. Я никому ни слова не сказала, думала, обойдётся. А как не обошлось, на тебя и свалила. Своего-то жалко.
Катя смотрела на неё и молчала.
— Три года, — сказала она наконец. — Три года вы меня пустоцветом звали. И травами горькими поили. И люльку отцову на дрова кинули.
— Кинула, — сказала Ефросинья Павловна. — Прости меня, Катерина. Лида ушла, Гриша пьёт. Своих-то, Гришиных, внуков мне уж не видать.
В люльке заворочался Серёжка. Катя взяла его на руки, постояла, а потом протянула бывшей свекрови.
— Подержите, — сказала она. — Не бойтесь, не сглазите.
Ефросинья Павловна взяла мальчика неловко, обеими руками, будто боялась уронить. И заплакала беззвучно, прижимая его к чёрному платку.
Катя отошла к печке и сняла с полки шкатулку. Достала из неё газетный клочок, сложенный вчетверо. Без малого пять лет он пролежал там рядом с метрикой. Катя развернула его, прочитала прежнюю фамилию и сунула бумагу в огонь. Михаил ничего не сказал, только подкинул в печку полено.
ЭПИЛОГ
Гриша Звонарёв так больше и не женился. Из счетоводов его скоро сняли за пьянство, и до старости он сторожил колхозный склад. С матерью они жили вдвоём в большом доме, а горницу зимой даже не топили.
Ефросинья Павловна каждый год на Покров приезжала к ним с гостинцами. Внуками двойню так и не называла, звала «Катины». А Серёжка с Танюшкой звали её бабой Фросей и ждали пряников. Когда её хоронили, Катя приехала в Ключи и простояла у гроба до конца. Михаил был рядом.
Больше детей у Сорокиных не было. Жили небогато, в той же комнате у станции, пока в шестьдесят четвёртом им не дали квартиру. Катя проработала на фабрике до пенсии. Михаил ходил по путям, пока ноги держали.
А люлька отцова теперь у Танюшки. В восьмидесятом году в ней качался её сын, Катин внук. Трещину Михаил когда-то заклеил, да её всё равно видно, если присмотреться.
Спасибо, что дочитали. Если история тронула поставьте лайк.
Ищите нас в Дзене. Канал "Свои и чужие".