PsychotheRapism v. 1⁠⁠

Из мебели в комнате были только простой металлический стол, привинченный к полу, и пара стульев. Под потолком ритмично мигал диод видеокамеры. Осветительные панели выкрутили на минимально комфортную яркость; чуть меньше — и разглядеть лицо собеседника было бы уже трудно.

На одном из стульев, лицом к двери, сидел опрятный молодой человек в светлом костюме-тройке. Он то и дело переводил взгляд от двери к часам на левом запястье и обратно. Он знал, что в комнату вот-вот введут еще одного человека. Пациента. Первого пациента в его практике, и ему предстоит провести с ним беседу, составить медицинскую карту и назначить лечение.

На самом деле роль молодого человека — не больше чем формальность. Он знал, кого к нему приведут, и был почти уверен, какое именно лечение придется назначить. И все-таки он немного нервничал.

Дверь в комнату со скрипом приоткрылась. На самом деле скрип — дань традиции и, в некотором роде, вежливости; его имитирует динамик с датчиком. В комнату чуть скованной походкой вошел мужчина. Средних лет, в очках. На лице мужчины застыла легкая, доброжелательная полуулыбка.

— Доктор Манн, — сухой, отрывистый кивок не вязался с дружелюбным выражением лица.

— Абель Мальстром? — доктор в свою очередь нацепил на лицо в меру радушную улыбку. Арсенал улыбок у него был обширным — в колледже контролю над мимикой отводили целый семестр. — Проходите, присаживайтесь. Как себя чувствуете?

— Ровно так, как должен, — все так же скованно Мальстром прошел ко второму стулу, неловко отодвинул его и осторожно сел. — Никаких отклонений от нормы, доктор.

— Скажите, вы не чувствуете какой-то… напряженности?

Мальстром смерил Манна взглядом, в котором читались снисходительность пополам со скукой. В сочетании с не пропадавшей улыбкой выражение его лица вызывало невольное раздражение. Не его вина, напомнил себе Манн, что он не может перестать улыбаться. Просто побочный эффект.

— Доктор, мне ввели четыре стандартные дозы Социо. Я физически и эмоционально не в состоянии ощущать напряженность. И не могу даже подумать о том, чтобы относиться к вам недружелюбно или причинить вред, поскольку концепция «вреда» мне известна. Я вижу, вас именно это волнует.

— Кхм… Уверен, вы не стали бы так поступать.

— Не стал бы, — кивнул Мальстром.

Доктор вгляделся в лицо пациента и чуть сощурился. Линзы тут же принялись просчитывать мимическую композицию, и через пару секунд перед глазами Манна замигала жирная надпись: «Не подлежит четкой интерпретации. Уточните подробности в медицинской карте пациента».
Манн чертыхнулся про себя и продолжил:

— Господин Мальстром, я пролистал ваше личное дело. Буду откровенен, меня удивляет то, что вы так долго уклонялись от лечения. Я бы даже сказал, что восхищен, не будь последствия вашей небрежности катастрофическими.

— Катастрофическими? — Мальстром прикрыл глаза и поднял брови. Линзы в смятении выдали вероятности разных значений мимической композиции, и доктор, снова мысленно выругавшись, моргнул, отключая их. — Буду честен, доктор — впрочем, другого мне не остается, раз уж в меня вложили понятие лжи и закрепили его инъекцией. Я считаю катастрофой не уклонение, а то, что все-таки попался.

— Хотите сказать, если бы Патруль на вас не вышел, вы не обратились бы в клинику самостоятельно?

— Не хочу, но говорить приходится. — Мальстром с заметным усилием откинулся на спинку стула. Манн подумал, что стоит поговорить с техниками насчет уменьшения дозы. Не дело, когда пациент даже челюстями шевелит с трудом. — Я не собирался обращаться в клинику и отказался бы от процедуры, будь у меня возможность. И сейчас ни за что не сказал бы вам об этом, если бы меня не накачали препаратами.

— Спасибо за честность, — пробормотал доктор неуместные уже слова.

— Всегда пожалуйста, — ответил пациент без намека на иронию. Социо в такой дозировке не оставлял ему даже условно негативных эмоций, и, вероятно, с точки зрения Мальстрома ирония к таковым относилась.

Манн торопливо перебирал обрывки воспоминаний о практических занятиях. Так, теперь, что теперь… ах да. Конечно, вопросы относительно личного дела.

— Итак, господин Мальстром, вы родились?..

— Сорок три года, пять месяцев и четыре дня назад, — Мальстром неловко махнул рукой, словно деревяшкой. — Не трудитесь, доктор, в личном деле все верно. Я был честен, насколько мог, чтоб не вызвать подозрений.

— Это стандартная процедура, — Манн в извиняющемся жесте развел руками. — Не волнуйтесь, я опущу лишние вопросы. Скажите, вы считаете, что у вас было счастливое детство?

— Полагаю, что да. Его можно назвать вполне счастливым. С моей точки зрения, конечно, а вот родители могли так не считать.

— Родители видели, что с вами что-то не так?

— Видели? О, конечно. Они подумывали отвести меня в клинику, но все откладывали и откладывали, а когда наконец решились — я был достаточно умен, чтоб обвести психиатра вокруг пальца. В итоге по всем бумагам я оказался вполне здоровым благополучным подростком.

Манн сделал пометку в блокноте. Тоже не больше чем формальность: в его костюм вшито не меньше трех диктофонов, и после опроса ему предстоит сдать запись квалифицированным психологам, которые уже препарируют ее, разберут по косточкам, осмотрят и запишут свой вердикт в медицинскую карту, поверх записей Манна. И вердикт почти наверняка будет неутешительным.

— Когда вы сами поняли, что отличаетесь от остальных?

Мальстром с шумом выдохнул и вновь опустил веки.

— Пожалуй, никогда.

— Простите?

— Шутка, доктор. На самом деле я понял, что с окружающими что-то очень не так, примерно в пять лет — тогда же, когда смог воспринимать их как нечто большее, чем подвижные и шумные детали интерьера. Но какой-то частью разума я до сих пор считаю, что они все просто очень удачно притворяются. По крайней мере, те, что не сидят на Социо. Таких сейчас мало осталось, да? Социо — это очень удобно, а в малых дозах совершенно безвредно. Знаете, его даже мои родители принимали. И не только мои. Никто не связывал с этим случаи рождения больных детей, по крайней мере, публично, правда?

— Кхм… Нет, никто. Мы отклоняемся от темы, господин Мальстром.

— Просто Абель. Вы с таким трудом выговариваете мою фамилию, что на одно это уйдет половина отведенного нам времени. Вы нездешний, верно? Скажите, а в стране, откуда вы родом, Социо есть в продаже? Я слышал, несколько государств хотели его запретить.

Доктор сжал челюсти. Мальстром даже не издевался — откровенное глумление ему не разрешил бы Социо. Он искренне считал, что ведет обычную приятную беседу.

— Абель, я с удовольствием побеседую с вами о своей родине, когда вы пройдете курс лечения. Но сейчас, не побоюсь громких слов, решается ваша дальнейшая судьба. Двинемся дальше. Итак, как вы отреагировали, узнав, что отличаетесь от остальных?

Мальстром кивнул и тут же широко распахнул глаза, изображая крайнюю степень удивления.

— Это был шок, доктор. Люди вокруг не просто отличались от меня, они, казалось, еще и не понимали своей ущербности! Их слова, их поступки — все было совсем не так. Мне пришлось учиться понимать их. Со временем я достиг в этом некоторых успехов, но, очевидно, не перестал считать их увечными. Наверное, я жалел бы их, если бы мне было хоть какое-то дело до их проблем.

Ручка, порвав страницу блокнота, с хрустом треснула. Манн откашлялся и спросил, стараясь дышать ровнее:

— Абель, а вы никогда не чувствовали неполноценным именно себя? Не считали, что люди вокруг нормальны, а вы — калека?

Мальстром расхохотался. Резко, без всякого перехода. Он заливисто, взахлеб смеялся, будто доктор на редкость удачно пошутил. Манн в смятении моргнул, и линзы тотчас вывалили на него стену мигающих строк интерпретации мимической картины.

— Не удивляйтесь, доктор, — пробормотал пациент, еле отдышавшись, — я долго ждал, что вы это скажете, но когда наконец сказали, не удержался. Это все из-за Социо, точно.

— Что ж, полагаю, вы исчерпывающе ответили на вопрос, — сухо сказал Манн.

— Нет, что вы! На самом деле я размышлял над этим время от времени, когда было нечем заняться. И каждый раз приходил к выводу, что прав. Скажите, когда вы называете человека увечным? Когда у него нет какой-то части тела, какого-то органа, необходимого для полноценного функционирования. Что ж, в этом случае все наоборот: у всех вокруг есть какая-то лишняя часть тела, рудимент, словно беспалая третья рука, или лишняя пара ног, или плавник вдоль хребта. Жить они с ней могут, но очень уж неудобно.

— Но ведь неудобства были именно у вас? — доктор против воли почувствовал интерес. Он действительно хотел узнать, как мыслит его первый пациент, даже такой, как Мальстром.

— Еще бы. Все вокруг приспособились жить со своими рудиментарными плавниками, и тут вдруг я его лишен. Конечно, приходится скрываться, наклеивать на спину фанерный макет и делать вид, что мой плавник на месте и я им горжусь. Но ведь не будь такого хотя бы у половины всех живущих, вы бы задумались, кого на самом деле считать калекой.
Манн перевернул страницу блокнота. Следующая тоже оказалась порвана, и он резко отложил ручку.

— То есть вы имитировали, как вы выразились, наличие плавника?

— Верно, доктор. Имитировал, и у меня на редкость удачно получалось. Вы уже прочитали это в моем личном деле. Но, знаете ли, притворяться ущербным бывает очень утомительно. Надоедает.

— Когда вам в последний раз надоело, вы решили, что будет удачной идеей толкнуть вашего коллегу из окна. Он, как вы знаете, сломал позвоночник и парализован до конца жизни. Если бы не запись со случайно не выключенной камеры, никто не узнал бы, что это вы.

— Он метил на мое рабочее место, — Мальстром пожал плечами, будто покушение на убийство по такой причине было само собой разумеющимся. — На поиск нового у меня ушло бы не меньше двух недель, а в то время мне никак нельзя было терять работу. Я выплачивал кредит за автомобиль.

— Вы знаете, что банк делает поблажки временно безработным?

— Но кредитная история испортилась бы.

Доктор оперся о стол и уставился пациенту прямо в глаза. По-прежнему выражающие скучающую снисходительность.

— До этого случая, как стало известно патрулю, вы поступили точно так же со своим бывшим коллегой. Именно для того, чтоб забрать его рабочее место себе. Вам не кажется, что такая симметрия была бы более чем справедливой?

— Возможно, — Мальстром снова пожал плечами, — Но, видите ли, я лишен плавника. Я буквально физически не вижу смысла в понятии справедливости. Мне известно, как она работает, но я не собираюсь делать вид, что она меня интересует, если мне это мешает. Как вы понимаете, сейчас я вам не лгу и не пытаюсь оскорбить. Просто говорю чуть более резко.

— А ранее вы изнасиловали подругу по колледжу. За отказ.

Мальстром в замешательстве моргнул.

— Вообще-то нет. Мне не было дела до ее отказа. Я в любом случае собирался заняться с ней сексом, и отказ разве что слегка усложнил процедуру.

— Хотите сказать, вы не хотели проучить ее за то, что она не согласилась переспать с вами по доброй воле?

Пациент вздохнул. Манн мельком глянул на часы — те показывали без пяти минут десять.

— Доктор, напоминаю. У меня нет плавника и мне нет дела до того, что делают со своими плавниками другие. Мне не хотелось ее «проучить». Да, может, она меня разозлила, но это не сыграло никакой роли, я все равно взял бы свое.

Да. Вердикт точно будет неутешительным, как и курс лечения.

— Абель, время нашей беседы подошло к концу, — Манн аккуратно сложил в карман треснутую ручку и бесполезный блокнот. — Не могу делать преждевременных выводов, но ваш прогноз меня беспокоит. В большинстве случаев мы назначаем пациентам Социо и лишь корректируем дозировку, но в вашем, боюсь…

— Вы хотите посадить меня на Трип.

Похоже, Мальстрома ему не обескуражить.

— Да, мы, как вы сказали, посадим вас на Трип. Предварительно над вами проведут несколько сеансов гипнотерапии и иных процедур, в ходе которых в вас вложат необходимые для существования в социуме паттерны поведения. Поскольку вы уже способны сами в совершенстве их имитировать, это не займет много времени. Основную роль, конечно, сыграет именно Трип, направляющий вас на путь истинный…

— Кнутом. Без всяких пряников. Я читал, что некоторые люди не переживают приступы, вызванные Трипом. Продолжайте, доктор.

— …и, в качестве поддерживающей терапии, инъекции Социо. Полагаю, еженедельные.

Мальстром встал. Коротко кивнул.

— Приму к сведению, доктор. Жаль, что сбежать отсюда не получится. Я могу идти?

— Погодите секунду.

Манн знал, что не должен задавать следующий вопрос, не имеет права, но не спросить не мог.

— Скажите мне, Абель… — он торопливо пытался подобрать слова. — Скажите, на самом деле, когда вы действительно осознали, что вокруг вас такие же люди, хоть и ущербные, но живые, разумные, со своими бедами и радостями — вам не приходило в голову, что их жизнь значит не меньше вашей? Никаких эмоций, чистая арифметика, одна человеческая жизнь равна другой человеческой жизни. Вы не думали об этом с такой точки зрения? Ведь даже если так смотреть, мир не вращается вокруг вас.

Пациент недоуменно уставился на Манна. Повисла короткая пауза, а спустя несколько мгновений Мальстром хохотнул и развернулся к двери.

— Доктор, да будет вам известно, что концепция разумного эгоизма себя исчерпала. Нет, даже не думал, если вам угодно. И мир, как вам ни грустно это признавать, вращается именно что вокруг меня. После моей смерти он исчезнет, и меня однозначно перестанут волновать чужие атавизмы и рудиментарные отростки. Кстати, рекомендую вам подумать на досуге — ведь после вашей смерти и для вас мир исчезнет. Просто к слову.

— А вы не думали, во что превратится этот мир, если все вокруг станут такими же, как вы? — выкрикнул Манн.

Спина Мальстрома замерла в дверном проеме. Миг он думал, а потом ответил — и в его голосе отчетливо слышалось полнейшее удовлетворение:

— Думал. И пришел к выводу, что меня все полностью устраивает, поскольку другие такими никогда не станут. У них-то, доктор, плавник на месте.