Побег⁠⁠

Часть первая. Решение

Та ночь, когда Вронский вернулся домой под утро, а Анна сидела с пузырьком морфия в руке, стала последней. Она не проглотила его. Она вдруг поняла: «Я умираю здесь каждый день. Но я не обязана здесь оставаться».

Утром она сказала Вронскому не с порога, а глядя прямо в глаза:

— Алексей, ты любишь меня?

— Ты знаешь — больше жизни.

— Тогда докажи. Не цветами и не балами. Увези меня туда, где нет Петербурга. Совсем нет.

Вронский, уставший от вечных сцен, вдруг услышал в её голосе не истерику, а спокойную, холодную решимость. Такую же, какая бывала у него перед атакой.

— Куда?

— В Америку. Навсегда.

Часть вторая. Сборы

Она не просила развода у Каренина. Она знала — не даст. Вместо этого она написала ему одно письмо:

«Я не прошу прощения. Я не прошу вернуть сына. Я прошу одного — не ищите нас. Серёжа вырастет и сам решит, хочет ли он знать свою мать. А пока — прощайте. Живите»

Каренин, прочитав письмо, долго сидел неподвижно. Потом спрятал его в ящик стола и не подал в суд. Впервые в жизни он поступил не по правилам — из усталости или из остатка любви — неизвестно.

Долли, узнав о плане, расплакалась и отдала Анне свои фамильные серьги — на дорогу.

— Ты с ума сошла, — сказала она. — Но ты всегда была смелее меня.

Облонский дал денег. Не много, но честно. И даже помог продать загородный дом Вронского, не спрашивая лишнего.

Часть третья. Дорога

Они ехали через всю Европу: Вена, Париж, Гавр. Вронский брился иначе, одевался проще. Анна впервые за многие годы надела не шелка и бархат, а шерстяное платье и простую шляпку. На неё никто не оборачивался. И это было блаженство.

В Гавре они сели на пароход «Лафайет» — до Нью-Йорка. Анна стояла на палубе, смотрела, как тает берег, и чувствовала, как вместе с ним тает что-то тяжёлое в груди.

Вронский подошёл сзади.

— Жалко?

— Нет, — сказала она. — Впервые в жизни — нет.

Часть четвёртая. Новая жизнь

Они поселились не в Нью-Йорке, а в Огайо — среди ферм и лесов. Вронский купил участок земли и выучился на ветеринара. Поначалу соседи смеялись над «русским графом, который лечит коров». Но через год его уже уважали.

Анна родила ещё двоих детей. Она сама топила печь и доила козу. Руки её огрубели, лицо покрылось веснушками. Она перестала принимать морфий и спала по ночам — впервые за много лет.

Она никогда больше не носила бальных платьев. Зато каждое утро выходила на крыльцо с чашкой кофе и смотрела на леса.

Однажды, через три года, она получила письмо от Долли:

«Анна, Серёжа спросил про тебя. Каренин сказал ему правду — что ты уехала далеко и что ты не умерла. Он плакал. Но потом сказал: "Я хочу к ней, когда вырасту". Ты готова?»

Анна прочитала письмо три раза. Потом передала Вронскому. Он молча обнял её.

— Я готова, — сказала она. — Теперь — да.

Эпилог

В 1878 году на маленькой станции в Огайо сошёл с поезда молодой человек в русской шинели. Он оглядел деревянные дома, вывески на английском и лошадей у заборов.

К нему подошла женщина. Седая, в простом платье, с твёрдыми руками.

— Серёжа, — сказала она.

— Мама, — сказал он. — Ты не изменилась.

Она засмеялась сквозь слёзы.

— Ты врёшь. Но спасибо.

Они пошли к дому, где в дверях стоял Вронский с маленькой дочкой на руках. Сзади лаяла собака. Пахло сеном и яблоками.

Это не был рай. Это была просто жизнь. Без морфия, без поездов, без слёз. И Анна поняла — ради этого стоило уехать на край света.