Ответ на пост «Верхи вообще потеряли связь с реальностью?»2
Номенклатуша
Давайте поговорим о геометрии власти.
Если в кабинет зайдет человек с татуировкой паутины на все лицо — система выплюнет его раньше, чем он успеет сказать «здравствуйте». Его заблокируют на проходной. Потому что лицо — это витрина. Если ты приходишь в рваных джинсах и куртке, пропахшей дешевым пивом и блевотиной, система назовет тебя маргиналом. Система защищает свой стерильный, вылизанный имидж. Государство — это строгий костюм, прямая спина и стальной взгляд.
Но что происходит, когда система надевает сшитый на заказ итальянский костюм на биологическую катастрофу?
Тонкая шерсть Super 150s натягивается на спине, грозя лопнуть по швам. Пуговицы на рубашке держатся исключительно на честном слове, поверхностном натяжении и остатках национальной стабильности. Под этим дорогим сукном — не стальные мышцы управленца. Там эпидемия. Там миллионы жировых клеток, распухших от бесконечных банкетов, фуршетов и ночных набегов на холодильник.
«В здоровом теле — здоровый дух». Эту фразу вдалбливают с детского сада. Но какой дух может обитать в теле, которое сдалось?
Управление государством — это контроль. Контроль над бюджетами, над потоками информации, над человеческими судьбами. Но как, скажите на милость, человек может контролировать международные отношения, если он не способен проконтролировать собственную челюсть?
Он — наркоман. Просто его героин легален. Он продается в кондитерских, заливается майонезом в дорогих ресторанах и подается на серебряных подносах. Он торчит на трансжирах и быстрых углеводах. И каждый раз, когда он подносит ко рту очередную порцию, он расписывается в собственной капитуляции. Воля парализована сахаром. Триглицериды забили сосуды плотнее, чем бюрократия забивает каналы связи.
А теперь представьте это на международной арене. Экспорт мягкой силы. Лицо державы.
Представьте тяжелое, свистящее дыхание в микрофон на пресс-конференции. Представьте липкие от пота ладони, пожимающие руки иностранных послов. Он идет по мраморным коридорам, и каждый шаг отдается болью в суставах, которые не были рассчитаны на такую гравитацию. Он — ходячая антиреклама. Олицетворение того, что система потребляет больше, чем способна переварить.
И вот наступает тот самый день. Важнейший саммит. Подписание исторического соглашения. И вдруг — сбой в матрице.
Мотор, который годами заливали мазутом вместо высокооктанового топлива, начинает глохнуть. Левая рука немеет. В груди разливается горячий, удушливый свинец. Капля пота ползет по виску, оставляя мокрую дорожку на толстой щеке. Глаза закатываются. Громадное тело, сотрясая паркет, рушится прямо под прицелом десятков телекамер мировых агентств.
Инфаркт. Инсульт. Тромб, оторвавшийся от стенки заплывшей холестерином артерии.
Деятельность остановлена. Врачи с дефибрилляторами бегут по коридору, расталкивая дипломатов. Государственная машина замерла, потому что один конкретный человек годами жрал так, будто завтра никогда не наступит. Имидж страны лежит на полу, беспомощно хватая ртом воздух, пока охрана пытается расстегнуть воротник его рубашки 80-го размера.
Но пока все хорошо. Указ подписан.
Он стоит перед камерами. Улыбается. Вдох. Выдох. Ткань на животе жалобно трещит. Часовой механизм внутри него тихо тикает, отсчитывая ритм, который с каждым ударом становится все медленнее.