Оборона Москвы от большевиков в октябре 1917 года
С занятием Кремля стало возможным определить довольно точно район, находившийся в обладании юнкеров. При этом, однако, следует иметь в виду, что нашей целью было расширить занятый район и пробиться к окраинам и вокзалам, со стороны же большевиков обнаружилось стремление выбить нас из занимаемой нами части города и тем уничтожить всякое сопротивление, иными словами — занять весь город. Так что граница то и дело менялась и, надо сказать, имела тенденцию к расширению района, занятого противобольшевицкими силами.
Большевики наступали довольно осторожно, стараясь обойтись усиленным ружейным и пулеметным огнем (а впоследствии и орудийным), не доводя дела до рукопашного боя.
Эта осторожность объясняется неуверенностью и боязливым настроением большевицкого воинства. Уверенности в себе и в своей победе оно не имело.
Числа 28-29-го положение юнкеров стало более определенным и крепким; потянулись связи между отдельными группами; менее стало слухачей, все положение как-то оформилось. Но наряду с этим обнаружился зловещий недостаток патронов. Расходование их, и без того очень скупое, пришлось свести до минимума; появилась угроза остаться вовсе без патронов.
Временно этот недостаток был восполнен благодаря подвигу двух братьев, корнетов Н-х, одного из гусарских полков.
Дело было так: не стало патронов; братья корнеты вызвались их достать. Оделись по-«товарищески», настукали на машинке «мандат» и требование 14 тысяч патронов из складов Симонова монастыря; отправились туда.
Бьют себя в грудь и по столу кулаками, требуя у большевиков, владеющих складом, выдачи патронов, уверяя, что присланы «товарищами» откуда-то из-под Красных ворот, где «мы-де ведем бой с белогвардейцами». Добиваются получения ящиков с патронами, грузовика и провожатого; доехав до Крымской площади, этого провожатого сбрасывают и торжественно въезжают в наше расположение, везя с собой драгоценный груз.
Хотя недостаток патронов и не явился прямой причиной неудачи противобольшевицких сил, тем не менее, отрезанные от вокзалов и окраин, где помещались склады, юнкера должны были бы рано или поздно отказаться от дальнейшей борьбы из-за недостатка патронов. Чтобы избежать этого, оставалось одно: постараться захватить склады на окраинах и пробраться к вокзалам, иначе говоря — совсем выгнать большевиков из Москвы. Такой план — правда, довольно смелый — имел тогда много шансов осуществиться и, поскольку мне известно, он-то и составлял задачу нашего командования, если вообще была какая-нибудь задача у нашего командования и если вообще было таковое.
Говорю так оттого, что, на мой взгляд, и сама гибель произошла от полного безначалия: дело в том, что главным начальником всех противобольшевицких сил считался почему-то полковник Рябцев, находившийся в Лефортове и тем самым лишенный возможности не только приказывать что-либо, но даже давать сведения о себе. У нас же в «Художественном» кинематографе и Александровском военном училище начальствовал полковник Л. Н. Трескин (одного из полков Варшавской гвардии), человек дельный и энергичный; генералов же я видел только лишь одного — старика Ц., но он почему-то был в стороне и никакой командной должности не занимал. Чем объяснить это отсутствие генералов — ума не приложу, а ведь если бы во главе движения стал какой-нибудь популярный генерал — многие пошли бы за ним.
Уже неделю шли бои; боролись из-за домов и улиц, рыли поперек улиц окопы, делали перебежки, перестреливались; к 1 ноября большевиков во многих местах значительно потеснили. Появилась надежда на подкрепление: корнет В.Н.М-в, одного из драгунских полков, в штатском платье поехал в Тверь звать Тверское кавалерийское училище, таковое и выступило походным порядком, в виду отказа «Викжеля» перевезти его, но до Москвы не дошло, так как все уже было кончено.
Улицы имели вид грязный и запущенный; там, где не было столкновений, — улицы были пустынными. Первые дни еще публика ходила и глазела, но затем, увидав, что дело было серьезно, предпочла отсиживаться по домам. Особенно заботились об этом «домовые комитеты», кои всеми доступными им средствами старались удержать непоседливых дома и завели с этой целью даже особые пропуски, на случай крайней необходимости кому-нибудь покинуть пределы своего дома.
Так сидели одни и боролись другие.
А борьба все шла; количеству и техническим и материальным средствам большевиков была противопоставлена отвага и стойкость юнкеров, студентов, офицеров и гимназистов.
Обстановка жизни наших бойцов в эти дни была куда как тяжела. Или бои — столкновения нудные, из за угла; или стояние по суткам где-нибудь на углу улицы. Редко — сон: в кинематографе, в училище, а то, чаще, в подворотне, парадном, или прямо на улице; редко забегали домой (и то лишь, кто жил в занятом нами районе). Еда — об ней мало думали, а по большей части — папиросы и папиросы. Горячей пищи, чаю — не было в помине.
И так — десять дней. Десять дней без сна, без отдыха, без пищи, а главное — с очень смутной надеждой на будущее.
Было лишь одно — сознание долга.
Последние два дня большевики, продолжая обстрел, вели себя вяло: у них не только не было уверенности в победе, но даже наоборот; так, в штабе «товарища» Ломова (одного из большевицких главарей), помещавшемся в кинематографе «Олимпия» на Александровской улице, считали дело проигранным и, как мне это рассказывал потом один офицер, живший в том районе, когда к ним приходили из вышеупомянутого штаба с обыском, то говорили очень мрачно, что «… нас-де, все равно, повесят».
Последний день я был на Поварской; в патруле нас было 9 человек. После дня, проведенного в перестрелке, к вечеру все затихло. Стемнело…
Вдруг, шум автомобиля… сидящие в нем офицеры говорят пароль и объясняют, что едут… для мирных переговоров. Все ошеломлены; но автомобиль торопится; пропускаем.
Один из наших изъявляет желание пустить пулю в спину этим парламентерам; другие его удерживают… Настроение резко падает… Мир… Конец… Знали, какой «мир» с большевиками…
Под утро пришла смена. Усталые, подавленные, возвращаемся в «Художественный». Там настроение убийственное; никто ничего толком не знает; говорят одно: «мир» и «мир».
Выясняется: полковник Рябцев из Лефортова приказал прекратить военные действия и вступил в переговоры с большевиками, Трескин, тоже полковник, считая себя младшим, подчиненным, — счел своим долгой подчиниться приказанию Рябцова. Наша же дальнейшая судьба — неизвестна.
В итоге — несмотря на блестящую военную обстановку, несмотря на ожидание помощи извне (Тверское училище), несмотря на желание участников бороться до конца, «мир» был заключен 3 ноября старого стиля, где и кем он был подписан — мне остается неизвестным.
Мои личные воспоминания о конце таковы: проснувшись уже поздно утром 3 ноября в темной комнате кинематографа, я вышел в фойэ и увидал, что там почти совершенно пусто; на улице, перед выходом, строились последние шеренги и уходили в направлении Александровского училища. Все были при оружии, говорили мало… «идем разоруженные». Порядок полный. Я шел в последнем ряду, кругом, по обе стороны — цепи красногвардейцев; за ними — толпа любопытных, но главное — родственники и близкие наши. Большевики, считаясь с тем, что у нас было еще оружие, ограничивались лишь ругательствами: «Помещичьи сынки!», «Корниловские прихвостни!»… — и площадная брань.
Трудно описать, что творилось в училище; пока был дух — пока боролись — была бодрость и порядок; теперь же сказались бессонные ночи, утомление боев, недоедание и все, что пришлось пережить в эти дни. А главное — не было воды; помню, с каким вожделением смотрел я на двух офицеров, евших яблоки…
Приказали сложить винтовки… сложили; выстрел — кто-то застрелился; с прапорщиком М-ром — припадок нервный: кричит и жестикулирует. Другие бродят, как тени.
Большевики выпустили из Александровского училища всех — мне, по крайней мере, неизвестны случаи расстрелов и убийств тогда; но побои и издевательства — были.
Однако, уже на следующий день начались аресты среди участников, а потом и расстрелы.
Тогда начали разъезжаться; некоторая часть пробралась на Дон, в Ростов и Новочеркасск, и положила начало Добровольческой армии.
Около того же времени состоялись «красные» похороны «героев октябрьской революции»- хоронили около двух тысяч человек; были митинги, речи.
Погибших юнкеров, студентов, офицеров, гимназистов и кадет хоронили на Братском кладбище, хоронили в простых гробах; венки из ели; шел дождь… «…Забросали их елками, замесили их грязью…»
…И знаю, что эти люди боролись во имя, быть может, неопределенных, но светлых, высоких идей; что они первые поняли, что такое большевики и что с ними нужно бороться на смерть; что в душах своих эти люди носили Бога.
Д. Одарченко, "Как полонили Москву".
Опубликовано: журнал«Вестник первопоходника» Лос-Анжелес , май 1967 г. (№ 44, с. 11-14).
