О жизни⁠⁠

Отрывок из повести Константина Паустовского "Повесть о жизни. Начало неведомого века" https://lib.ru/PROZA/PAUSTOWSKIJ/lifebook3.txt

...  В нашем доме был маленький гастрономический магазин. Ничего больше не
оставалось, как взломать его. Задняя дверь магазина выходила во двор. Пекарь
сбил с нее топором замок, и мы по очереди бегали по ночам в этот магазин и набирали сколько могли колбас, консервов и сыра.

Светило зарево, и надо было прятаться за  прилавками,  чтобы через разбитую витрину нас не заметили юнкера из "Униона". Кто знает, что им могло прийти в голову.

Первая ночь прошла удачно, но на вторую в башне углового дома на Бронной засел стрелок-красногвардеец. С этой башни наш двор был хорошо виден при свете пожара, и  стрелок, сидя и покуривая, постреливал по каждому, кто появлялся во дворе.

Как раз выпала моя очередь. В магазин я проскочил удачно, -- стрелок или не заметил меня, или не успел выстрелить.

До сих пор я помню этот магазин. На проволоке висели обернутые в серебряную бумагу копченые колбасы. Красные круглые сыры на прилавке были обильно политы хреном из разбитых пулями банок. На полу стояли едкие лужи из уксуса, смешанного с коньяком и ликером. В этих лужа плавали твердые, покрытые рыжеватым налетом маринованные белые грибы. Большая фаянсовая бочка из-под грибов была расколота вдребезги.

Я быстро сорвал несколько длинных колбас и навалил их на руки, как дрова. Сверху я положил круглый, как колесо, толстый швейцарский сыр и несколько банок с консервами.

Когда я бежал обратно через двор, что-то зазвенело у меня под руками, но я не обратил на это внимания.

Я вошел в дворницкую, и единственная женщина, оставшаяся с нами, жена дворника, бледная и болезненная, вдруг дико закричала. Я сбросил на пол продукты и увидел, что руки у меня облиты густой кровью.

Через минуту все в дворницкой повалились от хохота, хотя обстановка никак не располагала к этому. Все хохотали и соскабливали с меня густое томатное пюре.

Когда я бежал обратно, стрелок все же успел выстрелить, пуля пробила банку с консервами, и меня всего залило кроваво-красным томатом.

Хлеба у нас не было ни крошки. Острый сыр, копченые колбасы и консервы с перцем мы ели без хлеба и запивали холодной водопроводной водой.

Мой хозяин вспомнил, что у него на кухне остался мешок черных сухарей. Я вызвался пойти за ними.

Я осторожно поднялся по черной лестнице, заваленной битым кирпичом. В кухне из простреленной водопроводной трубы текла вода, и на полу стояла густая жижа размокшей штукатурки.

Я начал шарить в буфете, разыскивая сухари. В это время с бульвара послышались крики и топот ног. Я пошел в свою комнату, чтобы посмотреть, что случилось. По бульвару цепью бежали с винтовками наперевес красногвардейцы.

Юнкера отходили, не отстреливаясь.

Впервые я видел бой так близко, под самым  окном  своей комнаты. Меня
поразили лица людей  -- зеленые, с  ввалившимися глазами. Мне казалось, что
эти люди ничего не видят и не понимают, оглушенные собственным криком.

Я оторвался от окна, когда услышал на парадной лестнице торопливый топот сапог. С треском распахнулась дверь с лестницы в переднюю и  с размаху ударилась в стенку. С потолка посыпалась известка.  Возбужденный голос крикнул в передней:

-- Митюха, тащи сюда пулемет!

Я обернулся. В дверях стоял пожилой человек  в ушанке и с пулеметной лентой через плечо.  В  руках у него была винтовка. Одно мгновение он пристально и дико смотрел на меня, потом быстро вскинул винтовку и крикнул:

-- Ни с места! Подыми руки!

Я поднял руки.

-- Чего там, папаша? -- спросил из коридора молодой голос.

-- Попался один,-- ответил человек в ушанке.-- Стрелял. Из окна по нас стрелял, гад! В спину!

Только сейчас я сообразил, что на мне надета потрепанная студенческаят ужурка, и вспомнил, что, по словам пекаря, у Никитских ворот на стороне Временного правительства дралась студенческая дружина. В комнату вошел молодой рабочий в натянутой на уши кепке. Он вразвалку подошел ко мне, лениво взял мою правую руку и внимательно осмотрел ладонь.

-- Видать, не стрелял, папаша, -- сказал он добродушно. -- Пятна от затвора нету. Рука чистая.

-- Дурья твоя башка! -- крикнул человек в ушанке.-- А ежели он из пистолета стрелял, а не из винтовки. И пистолет выкинул. Веди его во двор!

-- Все возможно,-- ответил молодой рабочий и хлопнул меня по плечу.-- А ну, шагай вперед! Да не дури.

Я все время молчал. Почему -- не знаю. Очевидно, вся обстановка была настолько безнадежной, что оправдываться было просто бессмысленно. Меня застали в комнате на втором этаже у выбитого окна, в доме, только что захваченном красногвардейцами. На мне была измазанная известкой и покрытая подозрительными бурыми пятнами от томата студенческая тужурка. Что бы я ни сказал, мне бы все равно не поверили.

Я молчал, сознавая, что мое молчание -- еще одна тяжелая улика против меня.

-- Упорный, черт! -- сказал человек в ушанке.-- Сразу видать, что принципиальный.

Меня повели во двор. Молодой красногвардеец подталкивал меня в спину дулом винтовки.

Двор был полон красногвардейцев. Они вытаскивали из разбитого склада ящики и наваливали из них баррикаду поперек Тверского бульвара.

-- В чем дело? -- зашумели красногвардейцы и окружили меня и обоих моих конвоиров. -- Кто такой?

Человек в ушанке сказал, что я стрелял из окна им в спину.

-- Разменять его! -- закричал веселым голосом парень с хмельными глазами. -- В штаб господа бога!

-- Командира сюда!

-- Нету командира!

-- Где командир?

-- Был приказ -- пленных не трогать!

-- Так то пленных. А он в спину бил.

-- За это один ответ -- расстрел на месте.

-- Без командира нельзя, товарищи!

-- Какой законник нашелся. Ставь его к стенке!

Меня потащили к стенке.

Из дворницкой выбежала простоволосая жена дворника. Она бросилась к красногвардейцам и начала судорожно хватать их за руки.

-- Сынки, товарищи! -- кричала она.-- Да это ж наш жилец. Он в вас не стрелял. Мне жизнь не нужна, я больная. Убейте лучше меня.

-- Ты, мать, не смей без разбору никого жалеть, -- рассудительно сказал человек в ушанке.-- Мы тоже не душегубы. Уйди, не мешайся.

Никогда я не мог понять - ни тогда, ни теперь - почему, стоя у стены и слушая, как щелкают затворы, я ровно ничего не испытывал. Была ли то внезапная душевная тупость или остановка сознания -- не знаю. Я только пристально смотрел на угол подворотни, отбитый пулеметной очередью, и ни о чем не думал. Но почему-то этот угол подворотни я запомнил в мельчайших подробностях ...