Насос⁠⁠

Жара в Дубае стояла такая, что плавились не только пластиковые окна, но и моральные принципы. На улице было плюс сорок пять. В офисе — плюс восемнадцать. Жизнь экспата протекала именно в этом температурном зазоре.

Я стоял у окна на тридцать втором этаже и смотрел, как внизу, в мареве, копошатся муравьи. Присмотревшись, я понял, что это не муравьи, а «Лексусы» и бетономешалки. Система работала.

— Ты счастлив, Вадик? — спросил меня Найджел, мой коллега из Лидса. Найджел был классическим британским экспатом: красное лицо, белая рубашка и абсолютная уверенность в том, что солнце над империей никогда не заходит, а если заходит, то только для того, чтобы охладить джин-тоник.

— Я не счастлив, Найджел, — сказал я. — Я экономически целесообразен.

Мы работали в медиа-холдинге, который ничего не производил, но очень громко об этом рассказывал. Наша задача была простой: убеждать других людей, что жить в пустыне — это привилегия, за которую нужно платить.

Вечером мне предстояла главная религиозная церемония года — передача чеков за аренду.

Моего арендодателя звали мистер Али. Он был гражданином, локалом, человеком-мифом. Он появлялся раз в год, выходил из белоснежного «Гелендвагена», пахнущий удом и деньгами, и забирал у меня плоды моего годового труда. Это был тот самый «Насос», о котором писали в умных статьях. Я качал деньги из компании, компания качала их из инвесторов, а мистер Али, замыкая цепь, забирал их у меня, чтобы купить еще одну квартиру, которую он сдаст следующему Вадику.

Я спустился вниз и сел в такси. За рулем сидел человек, чье лицо напоминало карту дорог Исламабада. Его звали Шахид. — Куда едем, сэр? — спросил он. — Домой, Шахид. Передавать чеки за бетонную коробку. Шахид улыбнулся. У него не хватало двух зубов, но улыбка была счастливее моей. — Дубай гуд, — сказал он. — Я тут три года. Дом построил в Пешаваре. Дочка в школу пошла. — А я тут три года, — сказал я, — накупил вещей на целую квартиру. Когда буду уезжать, раздам их за бесценок.

Шахид посмотрел на меня с сочувствием. В его глазах читалась вековая мудрость человека, который понял суть сделки: он продает свои руки за будущее детей. А я продаю свои нервы за вид на колесо обозрения. Шахид отправлял деньги домой, выкачивая их из страны. Я оставлял их здесь, оплачивая «лайфстайл». С точки зрения макроэкономики, Шахид был паразитом, а я — идеальным донором. С точки зрения здравого смысла, Шахид был гением, а я — идиотом.

В лобби моего дома, сверкающем мрамором и холодом, меня ждал мистер Али. Его кандура была белее совести младенца. — Как дела, мой друг? — спросил он, принимая конверт с четырьмя чеками. Сумма там была такая, что в Воронеже можно было купить небольшую улицу вместе с жителями. — Все отлично, мистер Али. Работаем на благо процветания. — Это хорошо, — кивнул он, не пересчитывая. — Иншалла, в следующем году поднимем аренду всего на десять процентов. Рынок растет, понимаешь?

Я понимал. Рынок рос, потому что приезжали новые Найджелы и Вадики. Мы были топливом. Нефть давно кончилась, теперь тут сжигали наши амбиции.

Вечером мы с Найджелом пошли на пятничный бранч. Это такое специальное мероприятие, где за сто долларов ты можешь съесть устриц на двести и выпить дешевого шампанского на пятьдесят. Вокруг сидели люди. Девушки с губами, которые жили отдельной жизнью, стартаперы, обсуждающие блокчейн, и риелторы, похожие на акул, которые временно вышли на сушу перекусить.

— Посмотри на это! — восторженно орал Найджел, размахивая крабовой клешней. — Где еще ты найдешь такой сервис? Доставка еды за 15 минут! Чистые улицы! Никаких налогов!

— Никаких налогов? — я кивнул на соседний столик, где сидела семья с двумя бледными детьми. — Посмотри на них. Знаешь, сколько стоит этот «безналоговый рай», если у тебя есть дети?

Найджел проследил за моим взглядом. Дети уныло тыкали вилками в планшеты. — Садик здесь стоит как обучение в хорошем университете дома, — начал я перечислять. — Школа — это вообще отдельная ипотека. Хочешь, чтобы ребенок плавал или рисовал? Готовь кошелек, секции стоят столько, будто тренеров выписывают из Олимпийской сборной. А выходные? Ты не можешь просто погулять в парке. Парк платный, парковка платная, мороженое по цене стейка.

Я сделал глоток теплого брюта. — Но самое страшное — это лето, Найджел. Пять месяцев в году город превращается в духовку. Детей нельзя выпустить на улицу, они там просто испекутся. Их возят перебежками: из кондиционированной квартиры в кондиционированную машину, потом в кондиционированный молл. Это не детство, это содержание в инкубаторе. И за этот инкубатор ты платишь столько, что любой подоходный налог покажется благотворительным взносом.

Найджел нахмурился, переваривая информацию вместе с устрицей. — Ну, зато они вырастут космополитами, — неуверенно сказал он.

— Они вырастут вампирами, которые боятся солнечного света, — отрезал я. — Найджел, — я налил себе еще. — Мы не платим налоги государству. Мы платим их обстоятельствам. Ты видишь вон того парня, который убирает тарелки? — Ну? — Он спит в комнате с шестью другими парнями, чтобы ты мог есть этого краба. А ты платишь за квартиру столько, что этот краб должен быть золотым. Это и есть налог. Налог на то, чтобы не видеть, как устроен механизм.

Найджел нахмурился, но потом его взгляд прояснился. — Ты слишком русский, Вадик. Слишком много думаешь. Выпей просекко.

Я выпил. В конце концов, система работала идеально. Шахид строил дом. Мистер Али покупал третий «Гелендваген». Найджел был счастлив. А я? Я вышел на балкон, закурил и посмотрел на светящийся небоскреб Бурдж-Халифа. Он мигал, как гигантский шприц, воткнутый в небо. Красиво, черт подери. Завтра надо будет купить новый айфон. Старый уже не тянет эту реальность.

Этот и другие подобные рассказы тут https://dovlatov-ai.web.app/blog/nasos