На жмура (часть 3)⁠⁠

«Нет... нет...», - одними губами забормотал юноша, завозился в оконном проёме, пытаясь оттолкнуться от подоконника, на котором повис, и вернуться в комнату, но руки не держали, и он всё больше кренился вниз.

Не просто старушечий чепец... погребальный старушечий чепец...

Ровно такие же он наблюдал совсем недавно на головах почивших старух...

Эти дети что? Забрались в склеп, раздели покойников и облачились в их погребальные тряпки? Шалость обнаглевших без присмотра деток или очередная местная традиция?!

Ребёнок, между тем, выпростал из длинного рукава ладошку, поправил сползающий на глаза чепец и вдруг плаксиво вопросил:

«ТО́МА?»

Ромка набрал полную грудь воздуха, сам не зная, что собирается ответить, но вдруг кто-то ухватил его за болтающиеся в воздухе ноги и резко дёрнул. Он влетел в комнату, ободрав о подоконник живот, и с грохотом обрушился на пол. Открыл рот, чтобы заорать, но на него навалилось что-то страшное, белое, гремящее и вдруг просунуло в его раззявленный рот кулак. Он инстинктивно сжал зубы, но тут же его лицо обволокло душным и влажным, похожим на водоросли, а в ухо зашипело кислым перегаром: «Будешь кусаться – челюсть сломаю!».

Он тут же расслабил челюсть, и кулак просунулся еще глубже, почти выламывая её из сустава.

- Сейчас отпущу. Но чтоб ни звука. Дважды предупреждать не буду. Понял?

Рома задёргал головой, пытаясь изобразить кивание.

Нависшее над ним размытое белое чуть приподнялось, отдалилось, позволяя себя рассмотреть, и Ромка понял, что это та самая девчонка  в белом, которая сайгаком скакала по тёмной улице. А водоросли – всего лишь её волосы.

Она мгновенье помедлила, потом проворно, разрывая кожу о его зубы, выкрутила изо рта кулачок и тут же ухватилась за его запястья.

- Живёшь, пока двигаешься и соображаешь быстро. Соображаешь и двигаешься медленно – мало живёшь. Понял?

Ромка снова закивал и зашевелился на скользком паркете, пытаясь подняться, но руки-ноги были слабыми, вялыми... Челюсть отчаянно болела и казалась какой-то расхлябанной.

- Одна попытка. Потом я ухожу. Он слишком близко! - прошептала девушка, встала над ним, широко расставив ноги, и резко дёрнула его вверх.

Сначала Роме показалось, что ничего не получится, и он обрушится безвольным мешком обратно, но хватка её была крепкой, и он, беспорядочно завозив под собой ногами, всё-таки умудрился подняться с первого раза.

- Кто... он? – проквакал он, но девчонка уже подхватила пришитое к платью барахло, прижала к животу и на цыпочках припустила из комнаты.

- Ты достаточно быстрый, поэтому у нас неплохие шансы, - едва слышно произнесла она, - Потеряемся наверху.

Ничего не соображая, Ромка сделал шаг и вдруг замер, заслышав снизу визгливый, тяжелый скрежет дерева о дерево.

Тумба! Да, она килограммов шестьдесят весом! Он сам-то её еле сдвинул...

«ТО-ОМ! ЭТО ТЫ?...»

Голос был совершенно нормальный, детский и безобидный. Просто малыш, который ищет какую-то Тому, но у Ромки от него мороз гулял по коже, ибо его отголоски отскакивали от стен, плясали по потолку, завихрялись гулким эхом по лестнице, и эхо это, помноженное кратно на самое себя, достигало его ушей хором шепчущих, визжащих и хрипящих демонов. Настолько это было жутко, что что положи на одну чашу весов всю дьявольскую свистопляску последних часов, а на другую  – один этот голос, и он тут же пудовой гирей упал бы, ломая всю конструкцию весов.

Ромка сорвался с места и кинулся догонять девчонку.  

...

Короткий рывок по сумрачному коридору, потом вверх по приставной лестнице, снова коридор, поворот, еще поворот. Девчонка резко затормозила, упала на колени, ухватилась за что-то и подняла крышку-люк. Нырнула туда, Ромка за ней, чуть не свернув на крутых ступенях шею. Несколько шагов в полной темноте и снова вверх по торчащим из стены, как в канализационном коллекторе, скобам.

Они вынырнули в освещенный луной совершенно пустой зал, который стеклянной трубой вздымался в невероятную высь. Девчонка захлопнула крышку, которая мгновенно потерялась на расписанном какими-то вензелями линолеуме, и Рома понял: если придется возвращаться одному, он ни за что её не найдет.

- Эй, не отставай! – послышался шёпот, и он, обливаясь потом, припустил за девушкой по установленной по центру винтовой лестнице.

От страха, усталости и жажды он почти ничего не соображал, но интуитивно сознавал невозможность окружающего его пространства. Первая лестница должна была привести их на чердак, потому что третьего этажа в особняке не было. Он это точно помнил. Не могло быть здесь бесконечных коридоров, люков и лестниц! А эта головокружительная труба с развевающимися занавесками, в центре которой он взбирался сейчас по кованной винтовой лестнице – куда она могла вести? Разве что на Луну!

Очень быстро он начал отставать. Шлёпанье босых пяток по металлу всё больше отдалялось.

Ненароком он глянул через перила вниз, и его даже замутило от увиденного. Он все ещё мог разглядеть кусочек линолеума того лунного зала, где начиналась лестница, но в такой невероятной дали, что преодолей он еще пару витков, и тот совсем пропадет из виду...

Он задрал голову и поглядел вверх. Там происходило и вовсе невообразимое. Ступеньки появлялись ровно за мгновение до того, как на них опускалась стопа девушки. Выше была только пустота, стиснутая трубой бесконечно уходящих ввысь стеклянных стен.

- Стой! – взвыл он, вцепившись в перила, - Прекрати!

Девушка навалилась грудью на перила и посмотрела вниз.

- Чего те́лишься?! – прошипела она, - Надо убраться как можно дальше!

- Как ты это делаешь?!

- Ты уверен, что хочешь, чтобы я прямо сейчас тебе рассказала?... – послышался полный глумливого яда встречный вопрос.

- ТОМА?! – поплыло снизу, - ТЫ НАВЕРХУ?

- Кто это? – прошептал Ромка.

- Так ты остаёшься? - поинтересовались сверху. Голос напряжённый, но без паники.

- Что будет, если я останусь? – спросил он, обессиленно опуская зад на ступеньку. Говорить было больно, расхлябанная челюсть грозила выпасть из суставов, а жажды пересохло не только горло, но и вообще весь организм, словно Ромка превратился в египетскую мумию.

- Сделаешь мне большущее одолжение. Своей смертью.

- Я... правда, больше не могу..., - произнёс он едва слышно, в надежде, что девушка не услышит, но она услышала. Последовала небольшая пауза, потом досадливый вердикт «Слабак!».

Шлёпанье голых пяток по лестнице возобновилось, и Ромка чуть не разревелся от облегчения, когда понял, что оно приближается.

Через несколько секунд девушка нависла над ним и, сквозь мокрые густые патлы, вглядывалась в его залитое потом, перепуганное лицо.

- Ладно, сделаем привал. Пошли, - она уселась на перила, перекинула ноги и спрыгнула.  Юноша в ужасе привстал, уверенный, что всё, что ему теперь останется от девчонки  – долгий, оборвущийся далеко внизу крик. Но она сделала несколько непринужденных шагов в пустоте и, отодвинув край занавески, отворила низенькую дверцу, появившуюся прямо в оконном стекле. Сама дверца еще мерцала звездным небом, а за ней – лишь квадрат аспидной черноты...

Ромка изумленно таращился на то место, где она только что прошла. Сначала глаз ни за что не мог уцепиться, видя только прозрачную стену в нескольких метрах от висящей в пустоте лестницы, но когда он просунул между перилами руку, то сразу нащупал мостик. Нащупал, но так и не увидел...

- Быстрее! Ну! – зашипела девушка, маячившая в проёме.

Он неуклюже перевалился через перила и встал. Ловя руками равновесие, он чувствовал себя Индианой Джонсом, «прыгающим с головы льва». В глазах поплыло, и он торопливо просеменил по зыбкому переходу, но перед тем, как нырнуть в темень за дверцей, посмотрел вверх и увидел, что лестница обрывается в пустоте в нескольких десятках метров наверху.

Он согнулся почти пополам, чтобы пройти, и она тут же закрыла дверь, отсекая звездный свет.

- Темно..., - прошептал он, стуча зубами.

- Сейчас. Отдохну – посветлее станет... Ты пока расскажи, где хотел бы оказаться? Только тихо!

Ромка пожал плечами, через мгновенье до него дошло, что она не видит, и едва слышно прошептал.

- Дома. Хочу домой... И чтоб солнце светило...

- Не, солнце он сразу заметит.

- Кто?

- Братишка мой. Расскажи, где именно в твоем доме ты хочешь оказаться.

- Зачем тебе?

- Чтобы ты успокоился.

- Ну..., - Ромка на секунду задумался, - Допустим, на кухне...

- Опиши.

- Что за глупости? Мне не нужен сеанс релаксации, - вяло отгрызнулся юноша, потом вздохнул и, сдаваясь, произнёс, - Ну, она... маленькая. Раз в сто меньше, чем в этом доме. И мебель там простенькая по сравнению с этой... Но хорошая, Югославская. Макс за ней в свое время в Новосибирск гонял. Небесно-голубые полированные шкафчики и стол... А Ирка – это Максова подружка – сшила классные занавески с подсолнухами, поэтому наша кухня даже зимней ночью кажется полной солнца и неба...

Ромка почувствовал, что и в самом деле начинает расслабляться. Мысли о доме, о Максе, даже о злючке Ирке, которую терпеть не мог, будто прибавили сил, починили в нем что-то, казалось, безвозвратно переломанное за последний час.

- Вафельные полотенца в красную и белую клетку..., - мямлил он, - Электрическая плитка, а на ней большая чугунная сковородка с жареными окорочками. Хрустящими, с чесночком! И макарошки с маслом в кастрюльке...

Про курицу и макароны Ромка наврал. Сковородка с утра была пуста, как и холодильник, но какая теперь разница?...

Пространство вокруг не вспыхнуло, а словно нагрелось светом, цветом и формами. Ромкина и без того нестабильная челюсть снова сама собой поползла вниз.

- Такая? – спросила девчонка.

Поколебавшись, он кивнул.

Кухня совершенно не походила на оригинал, но видно было, что девчонка постаралась воспроизвести её по описанию, и ему не хотелось её обижать... Он боязливо озирал массивные полки и ящики, гигантскую, словно ресторанную, плиту на шесть конфорок, синий, как изолента, стол, какие-то фикусы в горшках. Канареечные тяжелые шторы с уродливыми цветами, совсем не похожими на подсолнухи.

- Это... ты сделала? Как с лестницей? Уникум? Как... Кэрри у Кинга?

- Ерунда. Сегодня это может любой дурак, - девушка улыбнулась уголком рта, - Даже ты смог.

- Я?

- Первый и второй этажи – плод твоей фантазии. Когда ты открыл дверь, то получил то, что ожидал увидеть. Странный у тебя вкус, конечно... особенно, клавесин.

Девчонка пьяненько захихикала, но тут же испуганно прикрыла рот ладошкой, когда ее смех, следуя местным чудны́м законам, трансформировался в визгливое эхо.

- Ерунда какая-то... Для меня самого этот клавесин показался неожиданным. Особенно в спальне...

Девушка ухмыльнулась и, отойдя к плите, подняла над сковородой крышку. Сразу потянуло куриным духом, сдобренным, правда, почему-то не чесноком, а розмарином, который Рома не любил, но слюна все равно заполнила рот. Он был такой голодный, что и розмарин бы его не отпугнул от жареной курочки...

- Даже не облизывайся, - фыркнула спутница, - Ты, конечно, можешь её съесть, но ни удовольствия, ни насыщения не получишь.

- Почему это?

- Дурак, что ли? Это же воображаемая курица!

- И дом воображаемый?

- Половина дома настоящая, правда для нас она сегодня ночью не существует, - девушка отошла от плиты и устало опустилась в синее велюровое кресло, не имеющее ничего общего с простыми белыми табуретами на их с Максом кухне, - А эта половина существует только для нас, но до рассвета.  

- Ничего не понял..., - опустошённо промямлил Ромка, добрел до плиты и вгляделся в два крупных жареных окорочка, безнадежно испорченных плавающими в жире веточками розмарина.

- Я вообще-то про чеснок говорил, - проворчал он, подцепил пальцами одну ножку и осторожно надкусил.

- Чеснок воняет. Ты уж прости..., - ответила она без особого сожаления.  

Текстура была куриного мяса, запах и вкус тоже, но что-то было не так. Словно он пытался есть во сне...

Не желая сдаваться, он вернулся с окорочком за стол, и продолжил жевать воображаемую курятину, роняя масляные капли на куртку и мраморную столешницу.  

- Если тут всё воображаемое, почему я не могу представить по-своему? – спросил он.

Девочка криво ухмыльнулась.

- Сможешь, если правильно это сделаешь, внизу ведь получилось... Тебя как зовут-то?

- Роман.

- А меня Мара.

- Марина?

- Нет, Тамара. Но мне больше нравится Мара.

- Мара... Это какие-то наркотики? – спросил он, - Или это сон? Или... я умер? Или свихнулся?

- Ты не спишь и не умер. Пока. И ты настоящий везунчик, раз оказался именно в этом доме, потому что другие бы точно за тобой не стали возвращаться. Просто не отставай и слушайся, а с рассветом... Кстати, как ты здесь оказался, Ромео?

- У нас колесо лопнуло в паре километров отсюда. Пошли с другом просить домкрат и..., - ответил он с набитым ртом, стойко игнорируя тот факт, что поглощаемые им куски, как и недавняя Кока-кола, испаряются, так и не достигнув желудка.

- Так ты не один? А где друг?

- Сам не знаю. Мы еще на улице разминулись... А он пьяный был совсем...

- Идиоты!

- Откуда нам было знать!... Просто сходили на жмура, а тут – такое...  

- На жмура?

- Ну, это мы так между собой называем... Похороны то есть. Оркестр...

- А-а-а! Так ты из музыкантов!.. То-то я смотрю, рожа у тебя знакомая!

Девчонка, запрокинув голову, беззвучно рассмеялась. Потом пьяно покачнулась, посерьёзнела, но не удержалась и снова прыснула:

- Тогда понятно, откуда взялся золотой клавесин!

- Да что ты пристала с этим клавесином...? – вспылил Ромка, - Лучше объясни популярно, что за чертовщина тут происходит!

- Ладно, попробую, - Мара подхватила свой консервный хвост, отошла к дальней стене и, приложив к ней ухо, некоторое время вслушивалась, - Он еще далеко...

- Откуда ты знаешь?

- Знаю, ведь я ветеран. Это уже третья моя ночь. И, если до утра доживу, то точно не последняя.

Ромка всё еще пытался насытиться, без остановки работая ноющими челюстями и глотая большие куски, в надежде, что хоть какие-то из них достигнут желудка.

При этом вспомнился Макс из детства. Когда мама готовила что-нибудь особенно вкусненькое, он жрал, как в последний раз, и глотал, почти не жуя. Прочитал, видите ли, в журнале «Наука и Жизнь», что мозг не поспевает за желудком, и если есть быстро, то можно сожрать гораздо больше, чем обычно, прежде, чем мозг скажет «Стоп! Сыто!».

- Кто этот ребёнок внизу?

- Это... мой брат. Алёшка. И он забра́нен, - Мара плюхнулась обратно в кресло, собрала непослушными руками разметавшиеся тёмные волосы и несколько секунд рассеянно заплетала косу, потом задумчиво произнесла,  - Может, если твой приятель никому из них не попался на пути и сразу завалился спать, то ещё есть шанс... На улице сейчас безопаснее...

- Если там безопаснее, то почему ты здесь, а не там? – спросил Ромка, разглядывая девушку. Сейчас, когда она привела в порядок волосы и открыла лицо, оказалось, что она прехорошенькая! Черты лица из-за большого рта и резко взлетающих вверх от переносицы бровей казались несколько грубоватыми, но их смягчали вздёрнутый нос и большие, серые глаза, - И что значит «забранен»?

- Безопаснее там твоему другу, а не мне, - ответила она, откидывая тяжелую косу на спину, - Там у меня вообще нет шансов... А насчет брата...

Она скользнула взглядом по его масляному подбородку и заляпанному жиром воротнику, и её красивые губы поползли в снисходительной усмешке.

- Ну, слушай, Ромео, страшную сказку. Только не опи́сайся, а то Алёшка тебя в два счета вычислит... по запаху! Когда-то давным-давно на это место набрели охотники за пушниной. Места были дремучие, нехоженые, но, продираясь, сквозь тайгу, они вдруг наткнулись на деревянных истуканов. Статуи были очень старые и почти не сохранили черт, но позы их всё ещё были легко читаемы и недвусмысленны – «Дальше не ходи!»

- Я видел их! – воскликнул Ромка и тут же умерил голос под гневным взглядом девушки, - Они по-прежнему там стоят!

Мара пожала плечами.

- Меня сюда ночью привезли, и я ни черта не видела.  

- А потом что же? Не выезжала? Они же совсем недалеко!

Девушка с непроницаемым лицом оттянула вниз ворот платья, и смущенный Ромка увидел, что нежное местечко у нее под ключицами обезображено уродливым клеймом –примитивным изображением человечка, вроде Ветрувианского человека да Винчи, только положений у него было не два, а четыре, и больше всего он напоминал заключенного в круг паука с человеческой головой.

- С клеймом за забор хода нет. Только один день в году договоры расторгаются, и все ограничения снимаются. Матерям даётся возможность сделать выбор – убраться прочь подобру-поздорову или заключить новый договор и остаться ещё на год. У детей же вообще нет выбора. Но даже если сбежать в этот единственный день... Далеко ли мы уйдем по осенней тайге? Да и некуда нам идти.

Ромка молчал, не зная, что ответить. Все сказанное было и не понятно, и чудовищно.

Мара тоже помолчала, потом продолжила рассказ:

- Охотники же...

...

Охотники же, ведомые любопытством, решили двигаться в запретном направлении и вскоре вышли на огромное поле, стиснутое со всех сторон тайгой и усеянное странными сооружениями. Не то древний погост, не то – капище.

Мужики, конечно, перекрестились, поплевали через плечо, поглазели по сторонам, да и убрались восвояси. Но слухи поползли, и некоторое время спустя на место прибыла группа энтузиастов во главе с купцом Демьяном Татищевым, большим любителем старины. В проводники он нанял местных – булага́тов. Это одна из бурятских народностей. Но те, завидев истуканов, подались назад и стали умолять Демьяна поворотить.

«Хараалта нуга!», - шептали они в суеверном ужасе и объясняли, что это давно утерянный древний тракт, который предки наказывали обходить стороной.

Бо́льшего от них добиться не получалось. Но не из-за скрытности булагатов, а по той простой причине, что они и сами почти ничего не знали. Разве что прабабкины сказки о Бранном Луге, поднявшемся, дескать, на поверхность прямо из урочищ Эрлик-Хана. То есть из Преисподней.

Но даже отказ в дальнейшем сопровождении не остановил Демьяна, наоборот – подзадорил. Посмеиваясь над языческими байками, он помахал вслед кочевникам и двинулся дальше.

Добравшись до Луга, Демьян был положительно впечатлен. Огромная, заросшая бурьяном площадь, с виднеющимися тут и там следами древних захоронений, совершенно не похожих на бурятские. Те хоронили своих мертвых незамысловато – или заворачивали в отрез ткани и заваливали сухими ветками, или помещали в деревянный гроб и обкладывали камнями, а тут...

Тут постройки больше походили на дольмены. Эдакие монолитные квадратные сооружения, вроде каменных столов, с двумя круглыми отверстиями и характерные скорее для Западной России, нежели для Сибири.

Путем долгих исчислений Демьян и его соратники высчитали, что столы расположены на поле отнюдь не хаотично, а с математической точностью, являясь центром квадрата со стороной в 25 саженей.

Дольмены так глубоко вросли в землю, что, казалось, пройди ещё лет сто, и они совсем сровнялись бы с землей. И никто уже и никогда бы их не нашел...

Целый год мужики разрывались между раскопками и семьями, оставшимися в городе. Демьян, кроме того, успевал метаться по библиотекам, университетам, знатокам и дацанам, пытаясь добыть хоть какую-то информацию о своей находке, но тщетно. Только деньги стремительно таяли на счетах.

За это время с одной стороны частично был повален лес и построены избы, а следом уставшие от беготни мужики перевезли на место раскопок свои семьи. В первых рядах, конечно, прибыло семейство Демьяна – жена с кучей детей.

Демьян не был знатного рода, и в купцы выбился лишь благодаря хорошему наследству, оставшемуся от отца – зажиточного крестьянина – своей коммерческой жилке и врожденной смекалке. Жена его – Клавдия – тоже была простой бабой, но, вкусив богатства и наглядевшись на замашки истинных аристократов, из здоровой и неприхотливой женщины быстро нацепила на себя образ неземного создания. Одевалась в бархат и шёлк, кокетливо оттопыривала мизинчик, когда пила утренний кофий, музицировала, посещала поэтические вечера в знатных домах, а в часы досуга или скуки, мучилась от воображаемых мигреней (обязательного, по её мнению, недуга каждой истинной дворянки).

Такого образа жизни она решила придерживаться и здесь, посреди нехоженой тайги и заросшего поля, то и дело отмеряя себе в стакан капли «от головы» или прогуливаясь с экзальтированным видом среди берёзок.

Остальные бабы попытались было разодрать целину под огороды, но быстро плюнули на это гиблое дело и, справляя кой-какую женскую работу, потом без толку слонялись по дворам, моя зубы. Голод им так и эдак не грозил, потому что Демьян целиком взял обеспечение маленькой общины на себя.

Зато ребятишкам тут было раздолье. Они-то, играющие целыми днями на Лугу, и обнаружили первое тавро́ – небольшой искусно выплавленный круг с заключенной в него фигуркой какого-то мелкого зверя. Тот торчал из груды сухой, серой земли, оставленной после раскопок одного из дольменов. А потом еще один – с фигуркой рыбы – у другого.

Тогда Демьян заставил мужиков перекопать землю вокруг всех «столов» тщательно просеивая землю, и оказался прав. Возле каждого дольмена находился железный трафарет с символом. Были это и многоконечные звезды, и фигурки животных и птиц, и очертания людей, и насекомые, и какие-то абстрактные символы, вроде рун.

Всего их насчитали пятьдесят. По количеству дольменов на Поле. Демьян зарисовал их все, но к разгадке их назначения так и не приблизился.

Главную же из построек он обнаружил совершенно случайно, гуляя как-то по Лугу и провалившись в неё почти по грудь. Несмотря на то, что над поверхностью едва выступал разве что каменный козырёк и густо оплетенный сорными травами узкий зев входа, купец сразу понял, что обнаружил нечто... особенное.

Главную постройку!

Рук для раскопок катастрофически не хватало, но купец отказывался привлекать к работе посторонних, боясь огласки и того, что лавры первооткрывателя присвоит себе какой-нибудь более ушлый и грамотный делец. Поэтому он согнал на поле всех – в том числе, женщин, стариков и ребятишек. Не пожалел он и собственную семью, заставив работать на равных с остальными.

Несколько месяцев ушло на то, чтобы расчистить от спрессованного грунта лестницу, почти вертикально уходящую в зыбкую тьму. Демьяну мнилось, что в конце её обнаружит древнюю усыпальницу, без сомнения, битком набитую золотом и другими ценностями. Но вместо этого внизу оказался совершенно пустой зал. Ни саркофагов, ни истлевших останков. Пол, стены и несколько массивных колонн, подпирающих невидимый за густой паутиной потолок – всё, густо исчерканное письменами и рисунками. Да еще в нише одной из стен – каменный же небольшой бак, наполненный круглыми голышами размером с перепелиное яйцо. С гравировкой. Вот и все «драгоценности».

Рядом с баком в стене обнаружилось небольшое отверстие, в которое едва пролезал кулак. Сколько Демьян ни светил туда свечами и факелами, сколько не кидал туда горящую лучину, никак не мог вычислить глубину отверстия. Все, что ему удалось выяснить – это что за стеной находится монолитная каменная труба, уходящая под небольшим углом далеко вниз и соединяющая, без сомнения, верхнее помещение и тайный предел внизу.

Труба воодушевила Демьяна. Фантазия рисовала ему несметные сокровища, сокрытые под склепом. Миллиметр за миллиметром он обшарил все стены в поисках потайной дверцы, но так ничего и не нашел. Тогда он попытался разрушить стену, чем его мужики и были заняты несколько недель, но только переломали все имеющиеся молоты и топоры.

Подобраться с внешней стороны к потайной комнате тоже не получалось. Мужики перерыли половину поля, стараясь откопать заднюю стену, но так и не откопали. Склеп с каждым откопанным метром уходил все глубже под землю, словно был бесконечным...  

Демьян в отчаянье переключился на настенные письмена, надеясь, что хоть они прольют свет на секреты сокрытого на конце трубы предела. Он аккуратно перенёс все настенные знаки и рисунки на бумагу и долгие месяцы пытался подобрать к ним шифр. В конце концов, окончательно тронувшись рассудком, собрал свои записи и пошёл по Руси в поисках человека, который сможет прочесть древние письмена.

Тайна Луга, скорее всего так и осталась бы неразгаданной, забытой и похороненной, если бы не...  Клавдия – жена Демьяна.

Измучившись от скуки и одиночества, она всё чаще стала забредать в склеп и часами разглядывать стены. И чем дольше она их разглядывала, тем больше убеждалась, что письмена ей что-то... напоминают. По верху мудрёных иероглифов шли короткие и длинные волнистые линии, а сами иероглифы густо перемежались крошечными квадратиками, выпускающими то вверх, то вниз прямую черту.......

- Ноты! – догадался Ромка и, тут же испуганно зажав обеими руками рот, виновато пробубнил, - Прости. Я случайно!

- Да, это были ноты, но не такие, как...

-Может, не́фмы? – предположил юноша, - Мы на истории музыки проходили. Нотная грамота ведь сравнительно недавно появилась. Во времена египтов и римов музыку передавали только на слух. Я вот тебе спел, а ты запомнила мелодию и напела кому-то ещё, а если не запомнила, то и мелодия умирала. Потому их и начали пытаться записывать. Так появились нефмы... И только в средние века какой-то умник придумал примитивный нотный стан...

- Как бы то ни было, Клавдия...

...

Клавдия была очень музыкальна, поэтому довольно быстро уловила зашифрованную в надписях мелодию и стала ее напевать. Та была жутковатой, атональной, от которой тут же заныл висок, но она не остановилась, потому что с удивлением поняла, что, напевая, может прочесть и древний текст, и даже понять его смысл. Словно мелодия была проводником к постороннему и далёкому разуму.

Женщина, помимо русского, знавшая разве что несколько наиболее популярных французских и аглицких изречений, чтобы щеголять ими в салонах, понятия не имела, что это может быть за язык. Он и на человеческую речь-то похож не был, скорее, на беспорядочное щелканье языком о верхнее нёбо, словно имитирующее цокот копыт, и перемежающееся натужными горловыми мычаниями, от которых потом, с непривычки болели связки на шее.

Смысл текста был и вовсе мрачный. Без сомнения, какое-то проклятие, но настолько чуждое современным реалиям, что она с трудом подбирала большинству слов аналоги.  Что-то вроде:

«Будь проклято, коротконогое племя. Не жить тебе ни под красным солнцем, ни под золотой луной. Не ходить тебе по зеленой мураве. Не купаться в голубых водах. Не вкушать ни мяса, ни рыбы, ни трав душистых. Не стать тебе ни мужем, ни женой. Не познать тебе ни радости, ни горя. Не вырасти и не состариться. Не умереть. По праву материнскому, что выносила тебя в своем чреве, посвящаю тебя Первым Ма́тям. Ступай по тропе вниз в уплату долга за Их милости, кои не закончатся до конца пути твоего. А после переродись.

Запомнить и текст, и мелодию одновременно никак не удавалось. Стоило ей прекратить напев, как связь с посторонним разумом рвалась, не оставляя в памяти и следа.

И тогда Клавдия велела принести ей перо и бумагу....

Когда Демьян, отчаявшийся, завшивевший, как пёс, и промотавший остатки своего состояния, не солоно хлебавши, вернулся в посёлок, он обомлел. Построенный когда-то у кромки леса хутор пришёл в запустение, а на Луге тут и там, перемежаясь с привычными пустырями, поднялись... настоящие царские хоромы!

Бродя с отвисшей челюстью улицам, он натыкался на жен и детей своих прежних соратников. Раболепные, услужливые и измученные тяжким трудом прежде, теперь бабы расправили плечи, облачились в пышную парчу, жемчуга и каменья. И все они поголовно теперь проживали в невесть на какие шиши отстроенных теремах. Хвалились резными, наличниками, флигельками, пёстрыми стеклами в окошках и галереями, вытаскивали на божий свет домашнюю утварь, столовое серебро и фарфор, тыкали его носом в заваленные винами погреба и сундуки с дорогими безделушками.

Мальчишки, прежде околачивающие груши на пустырях, теперь скакали по поселку на ярких деревянных лошадках, а девчонки нянчили заморских кукол с фарфоровыми головами...

Решив, что спит и видит сон, Демьян, послушно следуя указаниям, наконец, добрался до «собственного» дворца и навалился на массивные створки ворот.

Дети не сразу признали его, впрочем, как и он – их. Гомонящая секунду назад разновозрастная шайка, умолкла, выстроилась в ряд и уставилась на отца. Он пересчитал их по головам и вдруг воскликнул: «А Яшка где?!»

Когда он покинул поселок, его младшенькому сравнялось 2 года, и был он жив и здоров. Неужели не уберегли?!

- Тятька! Живой! – завопили, наконец, ребята и кинулись к нему, повиснув на руках и ногах, - Мамка! Тятька вернулся! Яшка живой! Захворал только. В каждом дворе есть хворые, но мамка говорит, это только до...

Конец фразы он не дослушал, потому что заметил вышедшую на крыльцо жену. Она изменилась. Очень. Прежде это была рассеянная и молчаливая, в вечной скуке и тоске, холёная купчиха. Этакий Чайльд Гаро́льд в юбке. Теперь же с похудевшего лица глядели цепкие, напряженные глаза, глубоко ушедшие под лоб. Губы были решительно сжаты, а вся поза напоминала застывшую волчицу, оценивающую, не представляет ли пришелец угрозы её потомству.

Демьян несмело улыбнулся, придя к заключению, что она тоже его не узнала, ибо поза волчицы не пропала ни через секунду, ни даже через минуту тягостного молчания.

- Ну, здравствуй, - сдержанно произнесла она, наконец, - Мы тебя уже и не ждали...

- Здравствуй, душа моя..., - ответил он, проигнорировав ее замечание, - Что тут у вас творится? Откуда это всё?

- Это? – Клавдия повела руками, приглашая ещё раз полюбоваться на флигельки и террасы, и все прочее по списку, и лицо её исказила ядовитая и, одновременно, горестная усмешка, - А это то, что происходит, когда мужья бросают жен и детей на бесплодном поле и уходят на несколько лет, предоставляя им самим заботиться о себе.

- Что за ересь?... Я не...

Демьян не знал, что сказать. Они что? Нашли тут нефть? Или золото? Но почему она сейчас срамит его и виноватит? Не желает дележа? Хочет изгнать его? Завела полюбовника? Поэтому за ядовитым блеском серых глаз ему мнится тщательно скрываемая собственная вина?

- Клаша..., - растерянно промямлил он, но тут же вспомнил, кто он есть, и решительно оторвав от себя притихших ребят, скомандовал, - Загадки свои брось, женщина! Немедленно говори, что здесь происходит, а то начну учить тебя ремнем, как следует разговаривать с мужем!

Клавдия помолчала, потом с жёсткой улыбкой посторонилась, приглашая его в дом.

На жмура (часть 4)