На жмура (часть 2)⁠⁠

«Да, она пьяная!», - догадался Ромка и мысленно осудил её родителей. Какие бы вольные нравы ни царили в этом ново-русском посёлке, а им стоило прогнать нахалку домой?! Ишь, заявилась чуть тёпленькая и в шутовском наряде на похороны!

Девчонка перехватила Ромкин негодующий взгляд, медленно подняла руку и с бесстрастным выражением лица показала ему средний палец.

У юноши сбилось дыхание, он поспешно отвёл глаза и остаток игры, послушно вторя Максовым руладам, старался смотреть куда угодно, только не на наглую девку, хоть та и маячила раздражающим белым пятном на периферии его зрения.

Всё больше темнело, но ни в окрестных домах, ни на улицах не загорались огни.  Единственным источником света была горящая в их Газели лампочка. На ней Ромка и сосредоточился, как заблудившийся мотылек, отметая все посторонние мысли. Здесь его ничего не касается. Еще минут пять, они получат деньги, заберутся в машину и поедут домой. А завтра он позовет Юлю гулять. Купит ей что-нибудь красивое, а потом зайдут в кафе или позовет её к себе на жареную курицу. На маршрутке прокатит. У Макса как раз дневные спектакли, и квартира будет свободна... Еще «Амаретто» взять под курицу. Юлька любит сладенькое... А там, глядишь, она позволит хотя бы...

Спустя несколько минут похоронный оркестр огласил погост единой нестройной нотой и резко смолк.

Толпа сонно зашевелилась, потолкалась и стала распадаться. Женщины, не оглядываясь, побрели прочь, а мужчины направились к гробам.

К Цы́гану подошел распорядитель и начал запихивать в заранее подготовленный пакет с рекламой «Мальборо» толстые пачки денег. За ними последовали две большие чёрные бутыли.

«Jack Dani...», - успел Ромка заметить этикетку на пузатом боку, и тут же выбросил и Юльку, и нахальную девчонку из головы. Хоть на обратном пути «разговеются». И не абы чем, а отличным вискарем!

Он сложил свою табуреточку, убрал трубу в футляр и бросил последний взгляд на гробы. Уже закрытыми мужчины уносили их в чернеющий провал склепа.

Оркестранты на некоторое время задержались у машины, разлили вискарь по пластиковым стаканчикам и, не чокаясь, выпили. Потом ещё... Когда они, наконец, загрузились в Газель, погост опустел, а сумерки окончательно угасли.

На обратном пути Ромка обратил внимание, что свет в домах так и не зажгли. То ли очередная дань странным традициям, то ли селяне были настолько утомлены и расстроены, что сразу завалились спать... Шутка ли... столько своих разом похоронить... А может, всё проще, и все они теперь собрались в невидимом отсюда местном клубе на пышные поминки и жрут блины с икрой или тарталетки с жареным тунцом... или чем там у них принято поминать усопших?

Почувствовав голодную резь в пустом желудке, Ромка торопливо изгнал тарталетки из мыслей.

Жёлтый свет фар рассекал окружающую черноту, музыканты развалились на скрипучих сидениях, грели в руках наполненные стаканчики, вполголоса переговаривались ни о чем. Уютно, и немного тревожно было на душе. Различив впереди ворота, Рома лишь на мгновенье успел усомниться, что они откроются. Но они открылись задолго до того, как к ним приблизилась машина, а потом также мягко и бесшумно затворились за ней.

Юноша оглянулся напоследок и вдруг заморгал, завидев девчонку в белом. Она бежала по пустынной улице, высоко задрав подол платья и прижимая к животу связку консервных банок и прочего хлама, пришитого к платью. На мгновенье застыла, провожая взглядом задние огни автомобиля, а потом метнулась в сторону. Только голые пятки сверкнули.

Рома похлопал Цы́гана по плечу.

- Там... девчонка... Кажется, у неё проблемы...

Тот дёрнул плечом, не спуская глаз с дороги, по которой в темноте ехать было в пять раз тяжелее, чем при свете.

- С чего ты взял?

- Она бежала... И, я не совсем уверен, но, кажется, она босиком...

- В белом платье?

- Ага...

- Не бойся. Мы её в прошлом году тоже видели. Какая-то местная оригиналка.

Ромка немного расслабился, потом не удержался и спросил:

- И они каждый раз по несколько десятков человек хоронят?

- Около того. Ни разу не считал, - отозвался Коля Кучер, собирая с коллег опустевшие стаканчики и устраивая импровизированный столик на коробе с Афоновой ту́бой.

- А вам не кажется это... ну, как минимум, необычным? Что это? Чума какая-то или, может, поножовщина?

- Какая чума-поножовщина?! – Кучер хохотнул, - Ты видел эти мумии в гробах? Было бы куда необычнее, если бы они были всё ещё живы...

Музыканты расхохотались, салютуя друг другу стаканчиками, крутя ручки окон и закуривая. Выпили и заговорили уже о другом – о женах, о друзьях, помянули пролетевшего, как фанера, Аркадьича, потом перешли на какие-то театральные хохмы.

-... смотрю, Пинин захрапел..., - рассказывал Макс, - А вся партия у него – несколько раз за спектакль тарелками брякнуть. И никто не может оторваться, чтобы его растолкать. Только и остаётся перемигиваться между собой над дудками. И тут Гуня ловит паузу между своими партиями, быстро стаскивает с ноги башмак и в нужный момент запускает его через всю яму точно в Пининскую тарелку!

Салон снова огласил дружный хохот. Один только Ромка не смеялся и озадаченно наблюдал за товарищами. Словно они с обычного жмура возвращались... Неужели им не охота поделиться впечатлениями, обсудить увиденное?.. Неужели ханыга Пинин им интереснее?

- А Пинин, скотина, даже не шелохнулся! Так до конца спектакля и кис с тарелками в руках, а мы потом ползали по всей яме, свои ботинки разыскивали...

Ромка открыл было рот, но тут же закрыл. Его снова посетило тягостное чувство. Да, есть по-настоящему странные вещи, о которых лучше не говорить даже с близкими. Не сто́ит вникать в них и анализировать. Лучше оставить где-то на периферии разума и души и просто принять, как факт. Разбуженные странным «жмуром» в голову снова полезли воспоминания, которые он отгонял от себя больше десяти лет, но сейчас на это не хватало внутреннего ресурса...

...

Когда-то давным-давно с ним произошло нечто. Он сидел за своим столиком у окошка и рисовал. На улице была зима, вечерело. Света становилось все меньше, но он так увлекся, что и на секунду не мог прерваться, чтобы позвать папу или Макса включить в комнате свет (сам он по малолетству до выключателя еще не дотягивался).

И вдруг резко стемнело, словно что-то большое загородило окно. Ромка поднял глаза и застыл. На него через двойную деревянную раму смотрело... бородатое лицо. Огромное настолько, что загораживало оконный проем целиком. Злые, жёлтые глаза ненавидяще буровили мальчика, исполинские ноздри гневно трепетали. Рома даже разглядел внутри их густые курчавые волоски толщиной с карандашный грифель. Лицо что-то говорило ему, но он не слышал, что. Только видел, как тёмные, как сырая печень, губы под пегими усами шевелятся и выплевывают какие-то, без сомнения, грубые, сердитые слова... Слова, которые отдавались дрожью во всем его маленьком теле.  

А потом эти губы свернулись влажной трубочкой и подули на стекло, от чего оно тут же покрылось густым, лохматым инеем, скрывшим от него и лицо, и двор за ним. Тень дрогнула, развернулась и сдвинулась. В комнате снова посветлело...

Ромка не знал, сколько просидел в глубоком оцепенении, наблюдая, как толстая снежная шуба на оконном стекле постепенно скукоживается до привычной лёгкой изморози. Он слышал, как пришла с работы мама, почуял, как с кухни запахло едой, слышал звенящий от негодования голос Макса, объясняющий, почему математичка – старая мразь. Потом в комнату зашёл папа, включил свет и позвал Ромку ужинать. Мальчик послушно пошёл, съел полную тарелку и даже от добавки не отказался. Посмотрел «Спокойной ночи, малыши!» и без лишних уговоров лег спать.

А на утро проснулся с температурой под сорок.

Его тогда долго лечили, ставили уколы и горчичники, заставляли дышать над картошкой, поили пиктусином. Приходила участковая врач, прикладывала ледяной раструб стетоскопа к его пылающей коже, от чего он мелко вздрагивал и хныкал. Стучала под лопаткой и удивлялась, где он умудрился подхватить такой тяжкий грипп, ведь не сезон...

Но ни тогда, ни после Ромка никому – даже Максу – не рассказал про заглянувшее в окошко лицо... Он и сейчас без труда мог в подробностях его представить. Помнил каждую морщинку на злобной морде, и абсолютно точно знал, что ему не привиделось.

О некоторых вещах лучше молчать. И не столько из опасений, что тебя сочтут шизиком, сколько из элементарной тщетности разобраться в том, чего ты в принципе не способен понять по одной простой причине – ты всего лишь незначительная молекула в огромной Вселенной. Лучше принять это, как данность, и тут же закопать поглубже, завалить сверху ничего не значащим бытовым хламом, придавить бетонной плитой рациональности и выбросить из мыслей.

...

Колесо лопнуло на повороте.

Цыганко́в ехал аккуратно, но все равно не успел сориентироваться, завертел рулём, заматерился и, в конечном итоге, сполз в кювет.

Минуту парни молчали, потом со вздохами выбрались в осеннюю тьму.

- На гвоздь что ли напоролся? – спросил Горилла, почесывая щёку.

- Откуда я знаю! – нервно отозвался Цы́ган, подсвечивая фонариком лепёшку колеса и оценивая глубину кювета.

- Этой резине столько же лет, сколько Ромке, - благодушно пробасил Афон, - Немудрено, что она лопнула...

Долго возились, выталкивая автомобиль из канавы. Макс умудрился при этом крепко подвернуть ногу и сидел теперь на подножке и перетягивал лодыжку какой-то тряпкой. Сунулись в багажник. Запаска есть, домкрата – нет...

- Чёрт, а что делать-то?! – схватился за голову Цы́ган.

- Кто-нибудь будет проезжать... - неуверенно произнес Коля Кучер и умолк.

За всё время, что они ехали от «Сосёнок» до безымянного поселения, им не попалось ни единой машины - ни попутной, ни встречной.

- Надо было по главной трассе ехать, - проворчал Ромка, почти физически ощущая, как от него отдаляются и жареная курица, и тёплая постель, о которых он мечтал, - Эти ваши срезать через лес... Кинг бы посмеялся.

- Ты о какой трассе? – рассеянно спросил Цы́ган, поднимая тараканий воротник кожа́нки,  - Мы сюда уже четыре года мотаемся, и если бы проложили трассу, то знали бы...

Что-то оборвалось внутри, возрождая к жизни гнилые остовы былых страхов. Отсутствие линий электропередач, отсутствие магазинов, отсутствие асфальта, нормального кладбища и... нормальных Новых русских.

- Кто-то из них ведь должен поехать с утра на работу...  

- Не, это не вариант! – Цыган – анемичный, бледный и тоже не оправдывавший своё прозвище - побледнел еще больше, - Машина должна стоять в стойле в семь утра! Иначе Борьку возьмут за яйца, а следом и меня!

Борька был театральным водителем, отвечающим башкой за автомобиль. За символическую мзду он давал машину оркестрантам в походах на жмура, но с обязательным условием – чтобы та стояла в театральном гараже ровно в тот миг, когда заспанная баба Нюся сдаёт смену не менее заспанной бабе Лиле. В противном случае, обе «охранницы» мигом проснутся, настучат директору, и Борька вылетит с работы. Но не один, а прихватит с собой и виновника.

- На сколько мы отъехали? – спросил Горилла, - Ведь всего ничего...

- Километров пять, не больше, - Цыган поднял на парней полные надежды глаза.

- Так кого «за Клинским» отправим? До поселка час неспешной ходьбы.

- Самого молодого, конечно! – Афон подмигнул притихшему в салоне Ромке.

Юноша почувствовал, как непроизвольно сжались ягодицы.

- Одного?...

- Куда его одного?! – воскликнул Макс, осторожно шевеля ступней, - Если заблудится, мне родители глаз на жопу натянут.

- Мы же его не через лес без компаса отправляем! – возмутился Горилла, - Или он такой дебил, что на и на дороге заплутает?

-  Я не дебил..., - вяло запротестовал Ромка, - Просто домкрат тащить... он же тяжёлый?...

- Ерунда, - отмахнулся Горилла, - Не тяжелее сетки с картошкой. Давай, топай.

- Я с ним пойду! – Макс поднялся с подножки, поставил повреждённую ногу и аккуратно перенес на неё вес, но тут же охнул и заскрипел зубами.

- Ладно, я компанию составлю, - закатил глаза Кучер, - Только фонарик и одну бутылку мы с собой возьмем.

После недолгих сборов ребята выдвинулись в путь, передавая друг другу пойло и закуривая «Примой».

На самом деле, идти по вечерней осенней прохладе было даже приятно. Подошвы кедов мягко утопали в палой листве. Кроны деревьев едва слышно шумели и меланхолично сбрасывали листву. Ромка то и дело сползал в глубокую обочину за грибами, а вот от вискаря вскорости начал отказываться, ибо на голодный желудок его действие было стремительно и устрашающе. Одно дело – насвинячиться до черных бровей в уютной машине, и совсем другое - в темном лесу поблизости от подозрительного посёлка. Кучер не настаивал и вскоре уже беззаботно напевал «Ой, Мороз, мороз...»

К тому времени, когда в беспорядочно пляшущем луче фонарика, наконец, мелькнули ворота, подол Ромкиной футболки был туго набит опятами, а Коля Кучер... лыка не вязал.

Ромка вскинул запястье к глазам и прищурился на циферблат. Удивительно! Он решил, что уже поздно, но, на самом деле, едва перевалило за девять вечера.

- Это во сколько же они спать ложатся?! – спросил он  с нервным смешком, оглядывая темные нагромождения крыш и башенок на фоне звездного неба.

Кучер пожал плечами и снял с губы кусочек прилипшей папиросной бумаги.

- Может, они встают в срань, чтобы на работу успеть? Если они, конечно, вообще ездят на работу...

- А эти? На проходной? Тоже спят? – Ромка кивнул на будку. Ни огонька в окошке, ни отблеска работающего телевизора...

- А вот это плохо! Если они на ночь запирают калитку и уходят домой, то придётся через забор лезть...

Парни, задрав головы, с сомнением оглядели высокие, остроконечные копья. Коля покачнулся, пьяно рыгнул и зашагал к проходной. Дёрнул дверь, и та тут же с мягким щелчком отворилась. Несмело зашли внутрь, впотьмах нашарили выключатель, пощелкали... Ничего.

- Да просто свет отрубили! – невнятно предположил Кучер, пытаясь наощупь идентифицировать попадающиеся под руку предметы.

Ромка выдохнул, удивляясь, что такое простое и логичное объяснение ему так и не пришло в голову. В отличие от Кинговских страшилок. Ну, конечно! Обрыв на линии. А селяне скорбят себе в своих громадных кухнях на вертящихся, высоких стульях и при свете свечей жрут сэндвичи с ореховым маслом.

У него снова подвело желудок. Все, что побывало там за день - пирожок с капустой и чай, оставленные ему Максом на завтрак.

Ну, и грамм двести вискаря...

- Что делать-то будем? – уныло спросил он.

- Пшли до ближайшего дома, - по голосу Кучера Ромке стало ясно, что того в потёмках окончательно развезло.

Они вышли на Мейн-Стрит и как-то сразу пришипились. Пустынная, глухая улица, тёмные громады домов... Ни в одном ни проблеска света, даже свечного! Никто не сидит на верандах, не курит, не играет в шарады, пережидая временное затмение...

- Ты иди к тому, а я к этому, - скомандовал Кучер, тыкая пальцем по очереди в ближайшие два дома, стоящие друг против друга, - Если не откроют, так же пойдём к следующим...

Ромка неуверенно кивнул и ступил с кочковатой, подмёрзшей к ночи дороги на выложенную плиткой тропинку, ведущую через лужайку к открытой террасе. Дом, в дневное время, без сомнения, светлый, стильный и богатый, сейчас больше напоминал адский особняк из заставки к «Байкам из склепа». Ну, хоть молнии на заднем плане не сверкали – спасибо за малые радости.

Несколько секунд он переминался в замешательстве перед двумя совершенно одинаковыми дверями, не зная, в какую из них стучать. Тяжёлые, явно из массива, с толстым мутным стеклом, с затейливыми кольцами-молоточками по бокам.

Он поглядел под ноги в надежде увидеть коврики с указаниями, как в Кинговых книжках. Что-нибудь вроде «Вход для бродячих музыкантов», но ковриков не было вовсе. Тогда он чертыхнулся и нервно постучал по очереди в обе двери. В ожидании отступил на шаг, распрямил плечи и выстроил брови домиком, готовый быстро и жалостливо доложить суть визита заспанному и, без сомнения, неприветливому хозяину.  

Но секунды на его ручных часах тикали, а из дома так и не донеслось ни звука. Он оглянулся, попытавшись найти взглядом товарища на крыльце противоположного дома, но в кромешной темени видел только точно такую же мрачную громадину.

Сердце гулко, в темпе «грейв», билось в груди. Ромка кусал губы, размышляя, почему не слышал Колиного стука. Стучал ли тот вообще? Может, хозяин-таки встретил его на веранде в кресле-качалке? Может, они уже обо всем договорились, и Кучер теперь ждет его с домкратом на дороге? Но почему тогда он не слышал разговора? В такой ватной тишине звуки должны разноситься далеко...

«Если бы он добыл домкрат, то позвал бы меня... Не стал бы молча дожидаться на тёмной улице...»

Ягодицы снова сжались. Он на деревянных ногах спустился с увитой плющами веранды, выбрался на пустую улицу и всмотрелся в противоположный дом.  Темно и тихо...

Чувствуя, что постепенно проваливается в то самое оцепенение, в которое его больше десяти лет назад вогнала бородатая морда в окне, он встряхнулся и решительно зашагал к дому напротив, стараясь топать как можно громче, чтобы разогнать почти осязаемую, липкую тишину.

Бегом поднялся по ступеням и забарабанил в обе двери. Здесь они были другими – без стеклянных вставок, а вместо кольца-молоточка обычный звонок, который в отсутствии электричества, конечно, не работал.

- Колян! – крикнул он, пытаясь прогнать дрожь из голоса, - Ты там?... Э-эй!

На последнем возгласе он пустил петуха и умолк.

Никого...

Может, Кучер, не достучавшись, пошёл к следующему дому?

Уже в легкой панике юноша вышел обратно на проезжую часть и всмотрелся в оба конца улицы. Кованые ворота и КПП манили своей близостью и безопасностью, и тут он пожалел, что вообще выпросил «компанию». Будь он сейчас один, то плюнул бы на домкрат и дал стрекача. Бежал бы всю обратную дорогу и через полчаса уже докладывал бы товарищам, что домкрата ни у кого не оказалось или просто не захотели дать... Не важно, главное, он был бы в безопасности. И если бы даже пришлось провести ночь в воняющей грязными носками колымаге, вповалку с четырьмя храпящими телами, он бы с благодарной готовностью это принял.

Но он не мог уйти без товарища. Что, если того окончательно развезло, и он уже дрыхнет у кого-нибудь на крыльце?

Ромка нехотя отвернулся от ворот и всмотрелся в противоположный конец, который, впрочем, уже было не разглядеть, ибо тот заволокло густым кладбищенским туманом.

Ну, еще бы...

Он затаил дыхание и изо всех сил напряг слух, стараясь уловить хоть что-нибудь. Шорох, шаги, шмыганье носом, бормотание, покашливание, чиркающий звук спички... Что-нибудь, что подсказало бы ему местоположение товарища, но слышал только суматошное биение собственного сердца, которое из тяжелого протяжного «грейв» уже перешло в «аллегро»

Он двинулся в сторону тумана, заглядывая в каждый из дворов, но везде его встречало одно и то же – чёрная громада дома, тишина и пустота... Даже сраные солнечные фонарики на лужайках не горели.

Он прошел метров сто, когда, наконец, уловил впереди движение и шумно задышал от облегчения. Там, в густом тумане кто-то шарашился.

«Далеко же он ухлестал, пока я сопли размазывал!», - подумал юноша и зашагал быстрее, стараясь не потерять из виду маячившую в белёсой мути тень, - «Неужели ему так никто и не...?»

Мысль оборвалась, когда он понял, что теней прибавилось.  И были они... странные. Приземистые, бесформенные, напоминающие шагающие сами по себе кули с тряпками.

У Ромки засосало под ложечкой, он остановился и прищурился. Несколько теней вышли из тумана и обрели четкость. Какие-то коротышки в чёрных балахонах. Рукава свисали до колен, подолы волочились по земле... Одна из фигурок вдруг запуталась в собственном одеянии, потешно взмахнула арлекинскими рукавами и повалилась в грязь.

«Всего лишь дети!» - догадался Рома, но не успел он перевести дыхание, как другая фигурка вдруг промелькнула в одном из дворов, с кошачьим проворством взобралась по отвесной стене дома и уселась на чердачной крыше.

Ромкины руки безвольно обвисли вдоль тела, и что-то посыпалось ему под ноги. Он не сразу сообразил, что это несчастные грибы, которые он так и таскал до сих пор в подоле футболки, прижимая одной рукой к животу.

Туда, наверх, туман не дотягивался, и он совершенно отчетливо видел сидящего на скате крыши ребенка лет пяти. В длинном чёрном платье или балахоне. Сидел себе на крутом скате метрах в десяти над подъездной дорожкой и припаркованным автомобилем и беззаботно болтал в воздухе ногами.

«Вискарь! Ну, конечно! Эти сволочи намешали в него каких-нибудь..., - юноша опустил глаза вниз и додумал, - «...грибов! И сейчас я ловлю глюки местным на потеху».

На какой-то миг он представил, как селяне, на самом деле, сидят сейчас на своих шикарных, ярко освещенных верандах, пьют коктейли и, давясь от хохота, наблюдают за ним, Ромкой, с видом лунатика бродящим по Мейн-Стрит.

Но смутные чувства стыда и неловкости тут же потонули в настоящем гневе! А если бы колесо не лопнуло?! Что было бы с ними, если бы Цы́ган заторчал где-нибудь на оживленной трассе?! Это же верная дорога на тот свет!

Если только они же и с колесом не подшаманили... Но когда? Где?

Он медленно оторвал взгляд от грибов, в надежде, что морок рассеется, и стиснул зубы. Теней прибавилось. Они шныряли в молочном тумане, падали, кажется, даже дрались между собой. Многие уже разбрелись по лужайкам; держась за подоконники, подтягивались на руках и пытались заглянуть в окна...

Штук тридцать, не меньше, и они наводили на Ромку такой душный ужас, что он, уже не заботясь о том, как выглядит, сорвался с места и кинулся в сторону ближайшего дома. Поскользнулся на рассыпавшихся грибах и въехал на лужайку на животе. Ощущения были странными, совсем не похожими на траву. Он ощупал её и понял, что... трава не настоящая. Пластмасса! Впрочем, плевать! Главное, чтобы она не превратилась вдруг в зыбучий торт, как ступеньки Нэнси из «Улицы вязов»!

Он лихорадочно оглядел придомовую территорию, ища место для укрытия, но ни зона барбекю под помпезным навесом, ни притаившаяся за углом дома массивная газонокосилка, ни лежаки под зонтиками у бассейна не казались достаточно надежными, чтобы переждать морок.

Тогда он взобрался на крыльцо и истерично забарабанил в двери:

«Откройте! Пожалуйста, откройте!»

Так и не дождавшись реакции, он начал крутить и дёргать ручки. Правая не шелохнулась, а левая неожиданно легко повернулась, и дверь приоткрылась.

Не раздумывая, он шмыгнул внутрь и привалился к двери спиной. Сердце стучало заполошно и отрывисто. «Прести́ссимо Стока́тто», - определил Ромка темп, хватаясь за грудину. Глаза лезли из орбит, во рту пересохло.

- Помогите! – прохрипел он, стараясь говорить достаточно громко, чтобы его услышали хозяева, но при этом достаточно тихо, чтобы не услышали те... снаружи, - Это музы...

Он умолк, осознав, что слышит собственное эхо... Не может этого быть в доме. Даже если дом совершенно пуст, голос будет гулким, да, но полноценное эхо, словно он кричит в колодец... ?

А дом пустым явно не был. Юноша различал во мраке просторной прихожей массивные тумбы с цветочными горшками, столики и трюмо, обувные полки. Мутно отсвечивало на дальней стене большое зеркало, бликовали на стенах рамки с фотографиями и картины. У входа притаились кривоногий пуфик и несколько никчёмных стоек для зонтиков. А с потолка свисала чудовищная по своей величине люстра с миллиардом стеклянных висюлек...

Ромка пошарил за собой, пытаясь наощупь запереть дверь, но, так и не нащупав замка, развернулся и с глупым видом оглядел пустое полотно, на котором не было даже жалкого шпингалета.

Не раздумывая долго, он вцепился в ближайшую тумбу и с трудом передвинул к двери, царапая, без сомнения, дорогущий паркет.

«Если кому-то не нравится, придите и остановите меня!», - пробормотал он, а потом осторожно двинулся вглубь дома. Прихожая выходила в гостиную-кухню. Именно такую он и ожидал увидеть в подобном доме – с эркерным окном во всю стену, с громадным обеденным столом, массивными диванами, кухонным гарнитуром, уставленным тоннами новомодной бытовой техники. Тут и миксеры, и тостеры, и холодильники-микроволновки, и духовки, и пузатая видеодвойка на кронштейнах. И камин в два его роста. А полки бара забиты бутылками на любой вкус.

Нет уж, алкоголя с него хватит! Он разглядел в полумраке мойку, решительно сунул в неё голову и покрутил вентили. Но из крана ему на вытянутый язык не пролилось ни капли. Более того, даже в трубах не захрипело, как это обычно бывает, если воду отключат.

А пить хотелось нестерпимо...

Он пошарил по полкам и обнаружил несколько стеклянных бутылочек Кока-Колы. То, что нужно! Кое-как вскрыв одну, он припал к ней губами, осушил до дна и озадаченно поморщился. Выпитая газировка ни на йоту не утолила жажду. Более того, ему упорно казалось, что она так и не достигла желудка, испарившись прямо у него во рту...

Он аккуратно пристроил пустую бутылку к остальным и огляделся. В доме явно никого нет. Он вполне может отсидеться тут, пока не отпустят грибы или не заявятся хозяева... или пока за ним не придет Макс!  

Рома поднес запястье к глазам и с неудовольствием понял, что прошло чуть больше полутора часов с тех пор, как они оставили товарищей. Сколько времени потребуется Максу, чтобы забеспокоиться? А сколько еще, чтобы убедить остальных отправиться на поиски....? И главное, сколько у Макса займет обратная дорога с повреждённой ногой?

Он подошел к окну и вгляделся в ночь, но из-за наползающего тумана дальше придомовой территории ничего не увидел. Тогда он поднялся на второй этаж и наугад сунулся в одну из спален, морально готовый обнаружить храпящих хозяев, но не слишком на это рассчитывая.

Так и оказалось. Кровать под пышным балдахином была пуста и так безупречно застелена, что Ромке пришло в голову, что на этой кровати вообще никто и никогда не спал.

К страху и тревоге тут же добавилось чувство изолированности и одиночества.

«Как в «Лангольерах»... мертвый, брошенный людьми мир....», - подумалось ему.

Он подошел к окну и долго возился с ним, пытаясь открыть, пока не понял, что надо не тянуть-толкать, а поднять раму вверх. Высунулся наружу и огляделся. Сверху видна была пустая улица. Странные дети пропали, но это лишь отчасти успокоило его, ведь сутулая, рахитичная фигура Кучера вместо них так и не появилась.

Подтащив к окну плюшевую банкетку, Рома устроил наблюдательный пост и попытался успокоиться.  

Ради собственного психического здоровья, надо хотя бы на время выбросить Кинга из головы и трезво взглянуть на вещи. Кучер сейчас вряд ли трясется от страха. Лежит себе в кустах, любуется луной и пускает пузыри, потому что в жизни не читал Кинга. Ромка вообще сомневался, что Кучер что-либо читал, кроме бесплатных газет. И то – пока сидел на толчке... Ромка вообще удивлялся, какого черта тот забыл в музыкальном училище. Куда органичнее он бы вписался в сообщество гопников, сдирающих на улицах шапки с тёток.

«В некоторых случаях отсутствие воображения – это благо!» - Ромка даже слегка улыбнулся, оформив последнюю мысль интонациями Гориллы, который любил задвинуть что-нибудь «мудрое», и при этом непременно многозначительно поднять брови, чуть склонить на бок голову и выставить вверх указательный палец, словно восклицательный знак...

Никто их не пытался отравить. Детишки просто вышли на свой местечковый Хэллоуин, пока их родители собрались где-то вне поля зрения на поминки. А бегающий по стенам спиногрыз ему, без сомнения, померещился с перепою, перепугу и голодухи. Да еще и в тумане.

Воды нет, потому что тут у каждого своя скважина. Может, перекрыли перед уходом да и всё. И генераторы тут, конечно, в каждом доме. Как без них жить в такой глухомани? Придут с поминок и включат. А там, где они сейчас собрались, света полно, просто Ромке со своей позиции этого не видать. В сущности, что он видел в поселке. Кусок главной улицы и кладбище. А все злачные местечки, конечно, в глубине... И химчистки, и таксофоны...

Мышцы начали расслабляться, дыхание, как и сердце, успокоилось. Рассеянно размышляя о том, что надо будет перед уходом замести следы своего пребывания в чужом жилище, он блуждал взглядом по очертаниям помпезной, антикварной мебели, громоздящейся по всему пространству комнаты.

«А барахольщики те ещё... Даже клавесин...»

Несмотря на тревогу, его творческая натура не смогла проигнорировать инструмент. Рома приблизился, приподнял крышку, ласково тронул клавиши и тут же отшатнулся, когда по всему дому поплыло дребезжащее эхо, дополнившееся оглушительной какофонией упавшей крышки.

«Черт! Значит, не померещилось!», - думал он, испуганно втянув голову в плечи и закусив костяшки пальцев, пока дожидался, когда эхо утихнет.

А когда оно, наконец, потухло где-то в космической дали́, он вдруг понял, что упустил самое главное. Нечто куда более жуткое, чем противоестественное эхо!

Уже не заботясь о конспирации, он бросился обратно к окну и рванул вбок штору, от чего ему на голову посыпались отлетевшие кольца. Высунулся на половину корпуса из окна и вытянул шею.

Левый угол фасада с аккуратной сливной трубой, был в паре метрах от него. Он даже видел выглядывающую из-за угла заднюю часть газонокосилки, и, если бы он высунулся еще чуть дальше, то разглядел бы её целиком!

Ужас заключался в том, что он не должен был этого видеть, ведь обе входные двери находились ровно по центру здоровущего особняка. И левый угол здания должен был находиться метрах в пятнадцати от его окна, как и правый. И уж точно он не смог бы, при этом, увидеть за углом никакой газонокосилки, потому что обзор ему обязан был перекрывать выступающий на половину подъездной дорожки гараж...

Правая половина дома – да, была на месте, но левая, вместе с гаражом, сжалась до жалкого огрызка... словно... пропала! Вместе со второй дверью...

Сознание поплыло, руки, удерживающие его вес, противно ослабли. Чувствуя, что ещё пара мгновений, и он вывалится из окна на козырёк веранды, он изо всех сил напряг трясущиеся мышцы и вдруг... замер.

Внизу на лужайке стоял ребёнок и, запрокинув лицо, смотрел на него. Всклокоченные светлые волосы резко контрастировали с черной, бесформенной хламидой, в которую тот был облачён. На голове, постоянно сползая на глаза, криво сидела уродливая чёрная шляпа, напоминающая викторианский старушечий чепец или...

«Нет... нет...», - одними губами забормотал юноша, завозился в оконном проёме, пытаясь оттолкнуться от подоконника, на котором повис, и вернуться в комнату, но руки не держали, и он всё больше кренился вниз.

На жмура (часть 3)