Мастерская поглотила ещё одну ночь
Мастерская поглотила ещё одну ночь. В тишине, настоянной на запахе припоя и старого дерева, Андрей пытался оживить гитарный процессор. Плата была сложной, паутина дорожек напоминала нотный стан, а сгоревшая микросхема — пропущенный такт в мощном соло. Его пальцы двигались автоматически, а мысли кружились, как пылинки в луче настольной лампы.
Они кружились вокруг голосов. Вернее, вокруг их отсутствия.
Певица-призрак так и осталась фантомом. Он уже не помнил её лица, только смутное ощущение сладкого яда — иллюзии избранности, растворённой в цифровом эфире. Она не пела для него. Она транслировала себя в мир, а он был случайным ретранслятором.
Кореянка. Её песня до сих пор жила в его плейлисте. Чистый, хрустальный голос, летящий над незнакомым языком, как птица над чужими горами. Он выучил мелодию, мычал её под нос, пытаясь понять душу, спрятанную за незнакомыми звуками. Он написал ей: «Ваш голос — как полёт». Она ответила сдержанным: «Спасибо». И всё. Стена. Её мир был законченной, совершенной культурной формой. В неё нельзя было встроиться. Можно было только восхищаться со стороны, как произведением искусства в музее. Его собственный, грубый и порывистый голос был там чужеродным элементом.
И Та, что была замужем. Это была отдельная история — тихая, тревожная и прекрасная, как минорный аккорд, взятый в темноте. В ней была какая-то завершённая гармония, глубокая и спокойная. Он слышал её в редких разговорах, в усталой улыбке. Он понимал, что любая его нота здесь станет диссонансом, разрушит чужую, уже сложившуюся песню. И он, как артист, не мог этого сделать. Любить музыку — значит уважать её целостность. Даже если она не твоя.
Он отложил паяльник. В тишине вдруг отчётливо зазвучало эхо его мысли: «Я искал певицу. А все певицы либо призраки, либо недосягаемые солистки, либо уже поют в чужом дуэте».
В этот момент в дверь постучали. Не как Варя — жёстко и требовательно. А тихо, почти нерешительно. На пороге стояла она сама.В тёмном свитере, с планшетом под мышкой. Без приветствия, прямо в суть: «Ты говорил,у тебя есть микрофон. Хороший. Можно его… одолжить? На ночь». «Для тишины?»— усмехнулся он. «Для звука.Мне нужно записать… один звук. А мой микрофон ловит фоновый гул от соседей». «От каких соседей?»— насторожился Андрей. Она посмотрела на него прямо.«От других».
Он впустил её. Молча достал со стеллажа старый, но безупречный ленточный микрофон в антивибрационном подвесе. «Это„Лисой“ зовут. Чувствительный. Услышит, как паук ткёт паутину». «Именно»,— сказала Варя, принимая тяжёлый футляр.
Она не уходила. Стояла посреди мастерской, разглядывая разобранный процессор. «Что с ним?» «Не звучит.Вернее, звучит, но не так. Искажает. Пытаюсь найти, где потерялась чистота». «Знакомо,— пробормотала она. — Со мной так же».
Андрей замер. «У тебя голос-то есть?»— спросил он, неожиданно для себя. «Есть,— ответила она, не отрывая взгляда от платы. — Но я им не пользуюсь. Он… не для пения. Он для того, чтобы говорить „тише“ и „гул идёт отсюда“. Он — инструмент измерения, а не творения».
И тут что-то в Андрее щёлкнуло. Ярко, как дуговая сварка. Он искал второй голос.А что, если второй голос и не нужен? Что если нужен совершенный слух? Что если его песня, одинокая и кричащая, не нуждается в дуэте, а нуждается в пространстве, где её, наконец, услышат правильно? Где каждое искажение, каждый надрыв будут не помехой, а частью гармонии?
«Варя, — сказал он тихо. — А давай… эксперимент». Она подняла на него глаза. «Я…Я никогда никому не пел своего. Только каверы. Чужие песни. Свою — боюсь. Она… сырая. Как эта плата». «А я никогда не слушала по-настоящему,— так же тихо ответила она. — Я всегда анализировала. Частоту, громкость, реверберацию. Деконструировала. Никогда не слышала… просто музыку».
Они смотрели друг на друга не как мужчина и женщина. Как два одиноких специалиста, нашедших недостающий элемент для своих незавершённых проектов.
«Условия, — сказала Варя, и в её голосе впервые прозвучала не железная логика, а что-то вроде азарта. — Моя квартира. Я выключу всё. Полная тишина. Акустика… я знаю каждую мелочь. Ты поёшь. Один раз. Я слушаю. Не как акустик. Как… человек. Потом скажу, что услышала». «А если…если это будет плохо?» — голос Андрея дрогнул. «Тогда мы узнаем,почему. И найдём точку искажения. Это же наша работа».
Час спустя он стоял в центре её комнаты. Не было ни мебели, ни ковров — только голые, специально обработанные стены, пол, покрытый звукопоглощающими панелями, и потолок, рассеивающий волны. Это был звуковой вакуум.